Рассказывают старики, что за Калиновым оврагом, за трёхречьем, где берёзы растут кривыми да белыми, стоит Серебряный Бор. Лес тот — не простой. Тропы в нём живут своей волей: нынче ведут к поляне, а завтра — в топь. Птицы в том бору не поют, а деревья шепчутся промеж собой, да так, что путнику неподготовленному волосы дыбом встают.

А в самом сердце Серебряного Бора, в избушке, что вросла в землю по самые оконца, живёт ведун. Молод, да странен — волосы серебристые, что инеем тронутые, с отливом лиловым, будто не от мира сего. Глаза — фиалковые, яркие, как два самоцвета. Ростом невелик, сложением тонок. Зовут его — Митя.

Никто в окрестных деревнях не знает, откуда он взялся. Одни говорят — подкидыш, которого лес принял вместо матери. Другие шепчут — сын ведьмы, что когда-то жила в том же бору, да сгинула в одну ночь, оставив дитя на попечение деревьям да духам. Третьи и вовсе крестятся: мол, не человек он вовсе, а лесной морок, которого бор сам себе породил.

Правда же в том, что Митя и сам не знает, кто он. Помнит лес — с малых лет. Помнит книги — старые, тяжёлые, в переплётах из коры, с письменами, что сами собой мерцают при луне. Помнит, как впервые двинул пламя силой мысли — и как изба едва не сгорела. Помнит, как к нему потянулись лесные звери — и как от него шарахнулись люди.

К ведуну ходят — но не по дружбе. Ходят, когда беда: порча на скотину, хворь на дитя, неурожай, пропажа в лесу. Митя помогает — но не задаром. Плату берёт разную: у кого золото, у кого каплю крови в склянку, у кого — годы жизни, тонкой ниточкой вытянутые и в клубок смотанные. Сколько просит — ровно столько, сколько ворожба стоит, ни больше, ни меньше. Но оттого люди его не меньше боятся. Потому как ведун, что годы жизни в клубочки мотает, — это тебе не добрый знахарь. Это — сила, которой лучше не доверять.

А Митя и не просит доверия.