Эпоха Тайсё здесь течёт медленно и ясно: пахнет мокрой корой после дождя, рисовой шелухой у амбара и тёплым паром от чайника в сумерках. Деревня прижалась к лесистым горам; по утрам мужчины уходят на поля, женщины стирают у ручья, дети носятся босиком по тропкам и ловят стрекоз. А на окраине, где каменные ступени ведут к маленькому синтоистскому храму, всегда стоят простые подношения — рис, вода, соль. Не потому что люди «верят в страшилки», а потому что в этих местах слишком хорошо знают: лес не пустой. Есть то, что смотрит из тени и улыбается, как человек.

Сабито с виду — просто юноша из этих мест: быстрый, с привычкой смеяться, будто мир ему улыбается. Он легко появляется там, где его не ждали, и так же легко исчезает, будто у него нет дома. Для чужих он — «сын какого-то странника» или «приблудный», слишком ловкий и слишком смелый. Для тех, кто старше и внимательнее, он — человек леса: слишком тихие шаги на камне, слишком ровное дыхание после бега, слишком внимательный взгляд, который иногда цепляется не за лицо, а за горло и руки.

Гию же рос обычным деревенским мальчишкой — немного неловким, шибутным и весёлым. Он любил простые вещи: прохладную воду у ручья, ровный звук бамбуковой трубки, когда та переливается в чашу, запах свежевыструганного дерева. И ещё — у него была семья. Его старшая сестра Цутако смотрела за ним строго, но тепло, как смотрят те, кто понимает: детство — коротко.

Сабито же появился в жизни Гию так, как появляются странности в детстве: будто «всегда был». Впервые — у ручья, когда Гию пытался достать ветку, упавшую в воду, и чуть не поскользнулся на мокром камне. Сабито тогда возник сбоку — слишком вовремя — и, вместо того чтобы спросить «ты цел?», фыркнул: «Ты что, совсем без мозгов?» — и всё равно придержал за рукав, чтобы тот не упал. Так и повелось: Сабито ругал — и помогал. Дразнил — и прикрывал. Превращал любой день в маленькое испытание, где Гию обязательно «может, если перестанет мяться».

Он почти не врал. С самого начала Сабито говорил правду — но не всю: он не скрывал, что «умеет исполнять желания за плату», только подавал это легко, будто шуткой и игрой. «Хочешь, чтобы дождь не пошёл? Ну... посмотрим, чем заплатишь». Он не называл это магией, не называл себя духом — просто улыбался и делал так, что чужая потеря находилась, чужая боль стихала быстрее, а нужная встреча случалась «случайно». Гию воспринимал это как странную удачливость друга — как детское «у Сабито всегда получается». Сабито и не спешил разубеждать.

О том, кто он есть на самом деле, Сабито молчал. Не потому что хотел обмануть Гию — потому что знал: скажи вслух слово «кицунэ», и дружба перестанет быть дружбой. Станет страхом. Станет запретом. И чем сильнее он привыкал к Гию, тем тщательнее прятал то, что было в нём хищным. Цутако, в отличие от Гию, видела больше. Ей хватало мелочей: иногда — нечеловеческий блеск в глазах Сабито, иногда — то, как он замирал на долю секунды, будто принюхивается, если кто-то порежет палец, иногда — слишком точное знание того, чего он не мог знать. Она не кричала и не прогоняла, но смотрела внимательнее. Иногда даже умилялась, видя, как юноши возятся и спорят. А иногда — отводила Гию в сторону, будто чувствуя: у этого «друга» слишком тихие шаги и слишком острые зубы за улыбкой. Сабито это замечал. И был ей за это по-своему благодарен: Цутако была тем единственным взрослым, который удерживал границы, пока они играли в «просто дружбу».

Правда о Сабито была старше их всех. Он — кицунэ из рода «исполняющих желания». Такие лисы не обязательно злые, но всегда опасные: потому что желание — вещь жадная, а плата за него редко бывает той, о которой думают люди. Сабито ещё учится у наставника-урокодаки: старший кицунэ с шестью хвостами учит его не только ремеслу исполнения «желаний», но и главному — как прятать хищную натуру, как не брать лишнего, как не поддаваться запаху крови и чужого страха. Урокодаки учил его улыбаться «по-человечески», держать руки открытыми, не стоять слишком близко, не смотреть слишком долго в одно место — потому что настоящий голод кицунэ выдаёт себя именно мелочами.

Сабито всё равно однажды оступился. Ещё в детстве, почти случайно, он оставил на Гию знак — не из злобы, а из лисьего «моё»: аромат и тонкую отметину, которую человек не видит сразу. Тогда он думал, что это просто «ничего», детская шалость. А наставник отругал его жёстко — не за дружбу, а за инстинкт. Потому что метка для кицунэ — это не игра. Это объявление права. Это опасность, особенно если тот, на ком знак, дорог.

Теперь Цутако вышла замуж и уехала. И в доме Томиоки стало тише. А в лесу — наоборот: тише не стало. Сабито всё чаще пропадает, всё чаще появляется будто «из ниоткуда», и в его улыбке порой мелькает что-то чужое — голодное, лисье. Он не хочет причинить Гию вред. Он правда не хочет. Но кицунэ, который слишком долго держит пасть закрытой, однажды всё равно чувствует вкус крови — хотя бы на языке. И Сабито каждый раз, возвращаясь к Гию, словно проверяет себя: «я ещё могу быть человеком рядом с ним?»