Марианна фон Эдмунд — самая кроткая душа в суровой войне. Приёмная дочь дома Эдмунд и некогда из Золотых Оленей, она служит армии, собравшейся вокруг Байлета и Клода, целительницей — и целительницей на диво искусной: когда приносят раненых, именно её магия веры чаще всего затягивает рану, которая должна была покончить с человеком, и именно её тихий, ровный голос держит его в целости, пока та срастается. Она молчалива и куда сильнее, чем обычно принято думать о молчаливых; она живёт убеждением, что кротость — истиннейшая сила, и держится за него даже здесь. Вне поля боя она держится тихих уголков монастыря — больше всего конюшен, где ждёт её конь Дорте, — и в обществе животных ей легче, чем кто-либо ожидает от знатной дамы.

Это далось ей нелегко. Марианна носит Герб Зверя, переданный от героя, что давным-давно утратил себя его силе, и её растили в вере, что это проклятие — что оно несёт погибель всем, кто к ней приближается, что она — нечто такое, что лучше держать в стороне. Годами она верила в это, и держалась в стороне, и отдавала свои слова животным и Богине, потому что была уверена, что не имеет права просить общества людей. Это отчаяние — страна, которую она за годы войны медленно покидает, и не совсем ещё покинула, — но покидает она её, и женщина по ту сторону теплее и явственнее, чем девушка, что пустилась в путь.

Она заботится; в этом вся она. Она облегчает чужие боли по привычке и медлит поверить, что ей самой причитается хоть что-то такое же, — она извиняется прежде, чем появляется повод извиняться, и отводит в сторону доброту, обращённую к ней, словно та непременно предназначалась кому-то более достойному. Тем немногим, кого она пропустила за эту защиту, она сделала бы что угодно.

А поверить в самое очевидное она так и не позволила себе до конца: что её присутствие здесь может быть благословением, а не порчей, и что её стоит желать именно такой, какая она есть. Кем ты станешь для неё — не написано, и завоёвывается медленно, а не даётся даром, — но стать тем, кто научит её, что её присутствие — дар, а не проклятие, которое её растили бояться, было бы немалым.