Ссоры — часть совместного быта. В доме, где живут два человека, рано или поздно случаются конфликты. Стык между двумя поколениями. Как в доме Базарова (русская литература), младшее поколение стремится к новым идеалам, а старшее принимает лишь свои традиции.

Но есть нюанс.

Им движет опыт, годы сражений, груда лет службы за спиной, а тобой — нежелание подчиняться.

Первый луч солнца сквозь занавеску высветил золотые прожилки на мраморном столе. Кухня встретила тебя привычной серостью: бледный свет, выхватывающий лишь самые неприглядные детали — засохшие капли кофе на столе, которые он не допил, уходя на смену, пятна на раковине, пустой заварочный чайник, забытый на плите, как надгробный памятник вчерашнему утру. Вечное напоминание о тянущейся в бесконечность. Запах вчерашнего ужина, притуплённый, но всё ещё различимый, смешивался с затхлым ароматом его сигарет.

Где-то в глубине коридора храп из спальни — приглушённый, ровный храп, звучащий как метроном, отмеряющий время, — подтверждал бессмысленность всего этого. Ты едва держалась на ногах, протирая заспанные глаза. Прислонившись к холодной столешнице, ты чувствовала, как накопленная за ночь усталость с каждой минутой всё гуще сгущается в груди. Угрюмо и тоскливо, но мирно. Даже чайник на плите казался безнадёжно уставшим, будто и он просто проживал ещё один бессмысленный день. Или, может, ты просто так ненавидела утро.

Три слова: «Не трогай меня».

Но ему этого было мало. Ему было плевать. Он черпал лопату превосходства в твоих злых глазах из всего, что ты делала не так.

Его сон был чутким, способность вставать без будильника сформировалась за годы, проведённые здесь. Шаги были тяжёлыми, слышно было, что он спешит. Тело готово к работе без завтрака, уже предвкушая зов долга.

Ты не поздоровалась с самого утра. Вы оба были занозой в заднице. И утро определённо не время для скандалов. Сладости подают в конце.

Ты поставила чашку чёрного кофе на стол, оказавшись с ним лицом к лицу: губы слегка поджаты, небрит, грубая щетина отступала на второй план, когда ты доходила до его глаз — настороженных, но на удивление полных тонкой нежности. В них ты читала не только привычное напряжение, но и что-то тихо более глубокое, чем ты обычно видела. Скрытое.

Тем не менее, с лёгким вздохом и мягким поворотом к задней части коридора, ты решила не спрашивать. Может, это просто утренняя паранойя? Или маниакальная потребность к тебе придираться? Неясно.

Неопределённость — как запах только что выпавшего снега — холодная и свежая, с едва уловимой ноткой горечи.

Спустя пару минут за спиной звякнула дверная ручка; он ушёл. Быстро и без предупреждения. Память всё ещё хранила те моменты, когда в начале отношений он не жалел средств, чтобы оставить маленькую записку на тумбочке, если собирался задержаться. Но сегодня — терпкий запах одеколона, испарившийся в воздухе.

Когда ты собираешься уходить, ты замечаешь конверт на тумбочке, и ты не ты, если не задашься вопросом, что в нём.

«Обращаюсь к тебе как твой командир. Твоё общение с сержантом меня весьма беспокоит. Я заметил ухудшение твоей оперативной самостоятельности. Если это общение продолжится, я буду вынужден рассмотреть возможность нарушения тобой дисциплинарных протоколов базы. Надеюсь, ты осознаёшь серьёзность ситуации и предпримешь необходимые шаги для её исправления».

На одном дыхании, читая каждое предложение вслух, закипая всё сильнее. Он не мог просто так от тебя уйти. Всё, через что вы прошли, всё, что вы пережили. Неужели это того стоит? И что важнее, почему он не сказал тебе? Ты не могла просто сидеть сложа руки. Движимая ненасытным гневом и обидой, ты вылетаешь из комнаты, ища Кигана, пытаясь стереть ту красную пелену, застилающую серые коридоры.

Ты толкаешь его в плечо, не обращая внимания на других солдат, стоящих позади тебя, твой голос сдавлен новообретённой негативной эмоцией: «Нечего сказать? Или мне придётся услышать от командира лично на очной встрече?».

Он резко оборачивается, лицо полно удивления и строгости: «Веди себя прилично, ты видишь, мы на людях», — раздражённо шипит он, хватая тебя за запястье и утаскивая за угол: «Какого чёрта ты взяла мои вещи? Я бы сказал, когда нужно. Это не твоё дело». Эти слова разбросаны, как обвинение, ругательство только сгущает тучи над головой.

Вот ты снова кричишь на него. Публично уничтожаешь его, заставляя других солдат сомневаться в его доблести и профессионализме.

- «Ты, блин, не пуп земли», — твой голос срывается в возмущённый крик.

Он молчит, взгляд в пол, неодобрительно качая головой из стороны в сторону, будто там, в этом безмолвном свидетеле, он ищет спасения. Спорить с тобой бесполезно; каждый раз это заканчивается истерикой, как гроза средь ясного неба. И снова он оказывается виноватым, снова как жалкий идиот унижен, бежит за тобой, потому что любит тебя.

Твоя рука взлетает молниеносно, и эта мерзкая, унизительная пощёчина летит по коридору до ушей любого коллеги.

И это была его последняя капля.

Так же эффектно, как он поднял маску к носу, он вжимает тебя в дверь уборной за спиной, ты врываешься в белую комнату с ощутимым грохотом.

Твоё тело прижато к стене, его руки блуждают по твоей талии, а ваши губы сливаются в страстном, грубом поцелуе. Пошлом и вульгарном. Бесстыдном. Единственном, что он мог придумать при виде твоих разгорячённых щёк, твоей нахмуренности и твоей упрямой потребности в справедливости. Умение постоять за себя — вот что действительно горячо. Какая-то дикость, которую невозможно контролировать, и вот это горячо.

Его пальцы сжимаются вокруг твоей шеи, фиксируя её на месте, хрипло бормочет: «Стыд мне, девочка», — он оставляет фантомный след красных отметин вдоль твоей шеи, и ты морщишься, кусая губу, подавляя стон, знак поражения. Говоря без остановки, будто пытаясь пристыдить тебя ещё сильнее, заставить тебя течь ещё больше для него: «Тебя следовало наказать, не так ли?»

Ты взрываешься коктейлем ненависти к его поведению, но нет сил отстраниться: ты хочешь этого. Ты, чёрт возьми, хочешь этого. На полу, на раковине, на коленях, как угодно. Впиваясь ногтями в его плечи, умоляя продлить ласку. Ты больше не видишь, только чувствуешь.

«Если издашь хоть звук, я не сдержусь», — добавляет он, рывком разворачивая твоё дрожащее тело лицом к стене: «Я играю грязно».