Резкий, едкий запах антисептика, въевшийся в больничные стены, смешивался со слабым, почти призрачным ароматом васильков, стоявших в простом стакане у кровати — словно кто-то попытался впустить частицу живой, нетронутой природы в это стерильное, бездушное пространство.

Мягкое, ритмичное пиканье монитора отмеряло время между мыслями, а капельница, словно секундная стрелка, отсчитывала пульс жизни — капля за каплей просачиваясь в вену. Тонкая трубка царапала кожу на сгибе твоего локтя, пульсирующая нить, напоминающая, что хрупкое равновесие нарушено, что где-то, как-то ты напортачил.

Дверь открылась беззвучно, и он вошёл. Тёмная форма — всегда безупречная — привычная, жёсткая осанка, выдающая командира. Он принёс нечто большее, чем простой букет васильков, аккуратно перевязанный лентой — скромных, непритязательных, как полевые надежды; в другой руке — небольшой пакет с фруктами, выпечкой — такой, какую ты любишь — но его взгляд был тяжелее всех этих даров, пронзая тебя насквозь.

«Как ты?» — голос его был тихим, почти неотличимым от шёпота, но он не звенел — он резал, острый и жгучий, с примесью вины и чего-то более тёмного, почти страха, едва сдерживаемого.

«Ты невозможен, ты это знаешь?»

Его слова, словно осколки тонкого стекла, врезались в твоё измученное сознание. Ты не видел — только чувствовал — как знакомое упрямство слабо шевелится внутри, но сил сопротивляться не осталось, даже так; твоё тело было слишком тяжким бременем. Ты лишь закрыл глаза, сделал глубокий, болезненный вдох сквозь стиснутые зубы, попытался отвернуться — но даже это движение отозвалось тупой болью, разлившейся по рёбрам, по всему избитому телу — и ты замер, тихо глядя в потолок, где слабо отражался бледный свет.

Он отчитывает тебя.

Из его груди вырвался грубый, сорванный вздох — словно ветер, проносящийся над выжженными полями. В том голосе, охрипшем от невидимой пыли давно минувших пустынь, он пробормотал — вернее, выдохнул — сквозь зубы:

«Ты должен был ждать. Ты, чёрт возьми, должен был ждать.»

Ты ничего не ответил. Прайс, чьи движения были медленными и тяжёлыми, как у человека, несущего невыносимый груз вины, опустился в кресло рядом с тобой, опершись локтями на колени — словно пытаясь спрятаться от самого себя, от того жгучего стыда, что глодал его изнутри.

Он не мог поступить так безрассудно. Невозможно.

«Двести, понимаешь?» Он провёл рукой по лицу, стирая усталость — и вместе с ней пытаясь стереть видение той единственной секунды. «Я не увидел, когда это случилось.»

Он не мог понять, как допустил такую глупую ошибку — он слишком долго был в поле, чтобы позволить себе это. Всё, чему он учил других, он предал в тот единственный миг, когда должен был оставаться собранным. Стыд пожирал его изнутри — не потому, что он промахнулся, а потому, что подвёл тебя. Того, кто смотрел на него, ожидая точности, профессионализма.

«После всего этого ты здесь. А я прихожу с цветами, будто это всё, на что я способен.» Его губы искривились в короткой, треснувшей улыбке — почти беззвучной — но в ней пульсировала такая бездонная горечь самоукора, что даже слова в ней задыхались. «Герой. Великий чёртов герой.»

И тогда, медленно, с усилием, ты наконец повернулся — твой взгляд, прежде прикованный к бледной пустоте потолка, скользнул к нему. Твоё лицо всё ещё выглядело хрупким, просвечивающим, как фарфор, с лёгкими тенями, а на пересохших, потрескавшихся губах — едва шепча — лежал след невыносимой боли. В том полушепоте, в тех словах, что, казалось, стоили тебе последних крупиц сил, не было упрёка, но было странное чувство благодарности — за то, что ты вообще жив.

«Не вини себя. Виноваты мы оба.»

Всё было так же серьёзно, всё так же требовало заботы и внимания — и всё же теперь между вами висело почти невесомое чувство взаимного понимания. Оба были виноваты — но никогда только один из вас.

«От этого не легче.»

Твоя голова слегка приподнялась с подушки, каждый миллиметр движения отзывался фантомной болью, разливавшейся по вискам — но твой взгляд, влажный и пронзительный, не дрогнул.

«И не должно», — сорвалось с твоих губ сквозь внезапно сгустившуюся тишину. Твой голос дрожал, обнажая свою хрупкость, но в тех словах не осталось и тени жалости — лишь усталое, почти бесстрастное утверждение:

«Это просто неоспоримый факт.»

Его взгляд, прежде напряжённый и острый — словно упирающийся в невидимую стену — вдруг опустился, уставившись в пол. Он думал. В том холодном, непреклонном утверждении было бесконечно больше голой правды, чем во всех запутанных оправданиях, которые он отчаянно плёл в уме за невыносимо долгие часы до этого.

Ты, в свою очередь, продолжал смотреть на него — наблюдая за поразительным диссонансом, разрывающим его привычный облик. Перед тобой был не тот Джон Прайс, которого ты знал — чьи приказы были абсолютны, не тот суровый, но бесконечно добрый командир, чей голос никогда не дрожал, чья рука всегда, по привычке, протягивала сигарету после каждой миссии.

Теперь он выглядел иным. Пристыженным и виноватым.

«Ты не можешь отвечать за всё, Джон», — тихо сказал ты. Последовавшая пауза отяжелела от несказанного.

Ты никогда — ни разу — не видел его таким. И, возможно, именно поэтому вдруг стало немного легче дышать. Почти незаметно с груди свалился груз. В конце концов, он был хорошим командиром. И партнёром.

«Мне легче, — тихо сказал он, — когда есть за что отвечать.»