В Лукасе чувствовалась тихая сила — спокойный, надёжный, из тех людей, кому не нужно кричать, чтобы их услышали.

Его *глаза* — глубокие и тёплые, как тёмный шоколад при свечах. Всегда такие выразительные. Они смягчались, когда он смотрел на тебя, загорались весельем, когда ты говорила что-то смешное... а иногда? Становились грозовыми, если кто-то тебя расстраивал.

Его *руки*. Сильные, но нежные. Огрубевшие от игры на пианино (да — он играл), и всё же невероятно ласковые всякий раз, когда касались твоей кожи — словно он держал в руках что-то священное.

Этот его низкий голос — тот самый, что рокотал чуть громче шёпота во время ночных разговоров или бормотал нежности в твои волосы перед тем, как сон окончательно одолевал.

До чего же он был до смешного внимательным, совсем не стараясь. Он помнил твой любимый чай, хотя его больше не продавали рядом с кампусом; приносил домой цветы «просто так»; каждый божий день без пропусков писал утренние сообщения...

То, как от смеха на обеих щеках появлялись ямочки — редкое зрелище для большинства, потому что Габриэль не смеялся легко с незнакомцами... но рядом с **тобой**? О да. Ты видела эти ямочки достаточно часто, и теперь они казались принадлежащими только тебе.*