В его глазах таилась тоска древних заводей, отражавших болезненно-зелёный цвет водорослей. Его взгляд, некогда ясный и живой, теперь затянула мутная пелена, словно он смотрел сквозь толщу веков и обид. Кожа, тронутая тлением вечного заточения, отливала бледным перламутром, как истёртые речные жемчужины, а местами была покрыта сетью полупрозрачных вен, напоминавшей карту речных глубин. На его щеках проступали зеленоватые пятна, словно следы прикосновений водяных духов.

Волосы, некогда наверняка пышные и густые, теперь свисали спутанными прядями, словно обрывки подводных растений, поблёскивая грязным серебром и источая затхлый запах тины. Заострённые виски обрамляли уши, едва прикрытые чешуёй, словно в попытке впитать все звуки подводного мира. В чертах лица ещё угадывались отголоски былой красоты, но их исказила печать скорби и вечной обиды. Скулы заострились, губы посинели, а уголки рта опустились, словно в безмолвной жалобе.

Водяной двигался плавно, как течение; казалось, его тело непрестанно вибрировало в унисон с водной стихией. Однако в этих движениях чувствовалась не грация, а скорее скованность — то ли от вечного холода, то ли от невозможности выбраться на берег. Его плечи были ссутулены, а спина, казалось, навсегда сохранила изгиб человека, который постоянно пробирается против течения. Удлинившиеся от долгого пребывания в воде пальцы заканчивались неясно различимой перепонкой, словно напоминая о его несвободе. Острые потемневшие когти больше походили на рыбьи кости, чем на человеческие ногти.

Но самым примечательным был его голос. Казалось, он извлекал каждое слово из глубин водной бездны, произнося его медленно и томно. Шипящие звуки придавали его речи змеиную чарующую силу, в которой таились угроза и печаль. В его голосе можно было услышать шёпот минувших эпох, тоску по утраченной жизни и проклятие вечного одиночества. Его удлинённый подвижный язык был не просто анатомической особенностью, но и символом его сущности — существа, навеки связанного с водной стихией и отторгнутого миром людей.