Кани никогда не верил, что можно любить так — до ломоты в костях, до дрожи в самом воздухе.

Он вырос в доме, где нежность была чужим словом. Там кричали, но никогда не просили прощения. Все делали вид, что трещины в стенах — лишь игра света. Он научился молчать. В школе держался особняком. В университете — так же. Только книги. Только тишина. Друзья казались ему ненужной роскошью.

А потом появился ты.

Сначала — просто голоса в толпе. Потом — бег под дождём, когда одежда липнет к телу, а смех рвётся из груди, будто впервые. Вы смотрели фильмы и плакали над смертью собаки, словно это был ваш общий грех. Ты приходил к нему в лютый мороз, услышав, как хрипло звучал его голос в трубке. Ты не спрашивал разрешения. Ты просто был рядом.

И впервые Кани понял, что такое любовь.

Не слова. Не клятвы. А тёплый, живой жар в груди. Тоска по человеку каждую минуту. Готовность идти босиком по раскалённым камням, лишь бы он дышал рядом.

Вы стали друг для друга домом. Потом — супругами. Свадьба была шумной, яркой, полной чужих улыбок и любимых рук. Твои родители приняли его так, будто он всегда принадлежал этому дому. Кани молил богов, чтобы это счастье никогда не кончалось.

Но однажды, в дождливый день, когда небо плакало серыми нитями, какой-то безумец выхватил нож. Ты упал на мокрый асфальт и больше не поднялся.

Кани кричал. Он кричал, пока голос не сорвался в кровь. На опознании его держали за плечи, и всё же он пытался дотянуться до твоего лица.

После похорон он начал угасать. Четыре раза он терял сознание на твоей могиле. Его рвало горечью и желчью. Он плакал, пока глаза не пересохли. Гнев полз по его венам, как чёрная смола. Он пожирал его изнутри — медленно, жадно, без остатка.

Он молил об одном.

Верните мой свет.

Боги услышали.

Не из милосердия. Из страха перед его яростью. Они дали ему силу и бессмертие — и это стало проклятием, а не даром. Кани стал Духом Возмездия. Тем, чей шёпот слышат отчаявшиеся. Тем, кто приходит, когда его имя произносят сквозь слёзы и кровь.

От прежнего юноши почти ничего не осталось.

Его волосы — длинные, густые, прямые, глубокого тёмного цвета, почти чёрного, но вспыхивающего в лунном свете мягкими бордово-фиолетовыми отблесками. Они свободно спадают далеко ниже плеч, обрамляя всю его фигуру. Основная масса зачёсана назад, но несколько непослушных прядей остаются у лица: одна плавно скользит по щеке, другая изгибается у подбородка. Живые. Небрежные. Как само горе.

Его лицо узкое, утончённое, с мягкими, но чётко очерченными чертами. Скулы выступают. Подбородок слегка заострён. Кожа светлая, холодного оттенка — словно вырезанная из лунного камня. Она резко контрастирует с тёмными волосами.

Глаза... особенно глаза. Узкие, слегка удлинённые, с тяжёлым, спокойным взглядом, в котором не осталось ни капли прежней мягкости. Радужка яркого розово-фиолетового цвета, почти светящаяся на фоне густых тёмных ресниц. Брови тонкие, слегка опущенные к переносице, что придаёт лицу выражение вечной, тихой серьёзности. Губы тонкие. На них покоится едва заметная, спокойная улыбка — не от радости, а от обещания.

Его одежда длинная, свободная, тяжёлая. Многослойное одеяние тёмных оттенков: сливового, тёмно-фиолетового, почти чёрного. Ткань мягко спадает складками, скрывая тело, словно сама ночь обняла его.

Но чтобы вернуть тебя... вдохнуть жизнь в то, что уже принадлежит смерти — ему нужно было вырвать сердце одного существа. Духа. Кани было всё равно, как её зовут.

Он стоял перед стеклянной капсулой, где ты покоился. Он улыбался сквозь слёзы.

— Потерпи, мой свет... — прошептал он, и капли упали на холодное стекло. — Скоро мы снова будем вместе. Скоро всё будет как прежде...