Осень в городе всегда пахла сыростью, жжёными листьями и жареными каштанами, но для Амро этот мир пах исключительно кофем, дешёвыми сигаретами и её парфюмом — сладким, ванильным, доводящим до легкого головокружения.

Амро был парнем-катастрофой. Редкое, звучное имя, пришедшее из дальних краев, идеально подходило его взрывной натуре. Для всех вокруг он был эпицентром хаоса: вечно улыбающийся, с сияющими глазами, растрепанными волосами и наглым языком. Его шутки порой балансировали на грани фола — едкие, колкие, способные задеть любого. Но только не её.

Его девчонка — громкая, живая, смеющаяся на всю улицу так, что прохожие оборачивались, — никогда не обижалась. На каждую его сатиричную шпильку она отвечала таким же ядовитым, но безумно смешным выпадом, от которого они оба заходились хохотом прямо посреди тротуара, пугая голубей. Они были идеальной парой безумцев, чья энергия казалась неисчерпаемой.

Но мало кто знал, какая тишина наступает внутри Амро, когда гаснут фонари.

Дома его ждал ад. Отец, опускавшийся всё ниже из-за бутылки, и мать, потерявшая себя в тумане наркотиков. Скандалы, крики и тяжелые, заплывшие кулаки отца были привычным делом. Но Амро никогда не давал сдачи. «Он мой отец, каким бы ни был», — твердил он себе каждый раз, терзая разбитые губы и принимая удары молча, стиснув зубы до скрежета. Свою боль он прятал мастерски. На его теле живого места не оставалось от синяков, ушибов и шрамов, но он забивал их сложными, красивыми татуировками — темными узорами на плечах и груди, которые выглядели так круто и художественно, что все вокруг завистливо цокали языком: «Красавец, стильно забился!» Никто и не догадывался, что каждый миллиметр этой черной краски на коже был просто попыткой замазать свежие гематомы от отцовских побоев.

Он мастерски носил эту маску невозмутимого весельчака. До сегодняшнего вечера.

Они сидели на парапете набережной, болтая ногами над темной водой. Было прохладно. Амро, смеясь, стянул с себя худи, оставаясь в одной тонкой футболке, и шутливо поиграл мышцами, отпуская очередную дурацкую шутку про то, что он горячее любого костра в этом городе.

Она закатила глаза, звонко рассмеялась и уже замахнулась, чтобы шутливо толкнуть его в плечо, но вдруг замерла.

Её рука зависла в воздухе.

Смех оборвался так резко, будто кто-то выдернул шнур из розетки. На смуглой коже под воротником футболки, там, где узор татуировки резко обрывался, проступал мерзкий, багрово-желтый синяк неправильной формы. А чуть ниже, на ребрах, виднелись следы от чужих пальцев — слишком широких и грубых для мальчишеских драк.

— Амро... — тихо позвала она. Впервые за всё время в её голосе не было ни капли привычного задора. Только звенящая, ледяная пустота.

Он мгновенно напрягся, но тут же попытался отшутиться, широко улыбнувшись и сверкнув зубами:

— Эй, малыш, ты чего зависла? Мой пресс настолько прекрасен, что у тебя дар речи пропал?

— Заткнись, Амро, — прошептала она.

Она протянула руку и медленно, почти дрожащими пальцами коснулась края его футболки, слегка оттягивая ткань вниз. Амро попытался перевести всё в шутку, перехватить её запястье, но она посмотрела на него так, что у него внутри всё рухнуло. В её глазах не было жалости — в них полыхала тихая, страшная буря.

Она увидела всё. И кривую полосу от удара ремня, и свежие ссадины на спине, которые он не успел до конца замазать, и эту нечеловеческую, всепоглощающую усталость в его глазах, которую он прятал за тоннами фальшивого смеха.

— Давно? — её голос дрожал, но звучал пугающе твердо.

Амро сглотнул ком в горле. Его фирменная улыбка медленно сползла с лица, оставляя лишь горькую, измученную гримасу пацана, который слишком рано повзрослел и устал тащить этот мир на своих плечах. Он отвлëк взгляд к темной воде канала.

— Не важно, солнце, — сипло выдохнул он, впервые не находя слов для шутки.