UPD: LITTERALLY SERIOUS: Chanded only one letter as a very funny and hard to understand joke and meme

RU LORE (ENG IS BELOW): История о Самой Обычной Лисе:

Глава первая.

Джеркема родилась в норе. В ней жили ее мать и мама матери и мать матери мамы, и так далее, нора была Не самой глубокой, в боковом отнорке, куда весенние воды нанесли сухой песок и прошлогоднюю листву. Тогда стены пахли тёплой землёй и молоком, а снаружи, за изогнутым входом, всё время звучал ручей. Он бежал по камням в двадцати лисьих прыжках от норы, и Джеркема узнала его голос раньше, чем научилась различать шорохи мышей под снегом. Теперь ей было три весны. Она знала каждый поворот ручья, каждую корягу, где осенью застревали мёртвые рыбы, и каждый плоский камень, с которого удобно пить, не замочив брюха. По утрам, когда солнце только трогало верхушки сосен, Джеркема выходила из норы, потягивалась, выгибая спину так, что хрустели позвонки, и первым делом шла к воде. Ручей был началом дня. то лето стояло тёплое, но не сухое. Грибной запах прели поднимался от опавшей хвои, и каждый вечер Джеркема слышала, как где-то в чаще тяжело вздыхает лось, выходя на водопой. Она пила на рассвете, перед тем как залечь в норе, и снова — в сумерках, когда мир становился серо-синим и осторожным. Вода пахла мятой, железом и чем-то далёким, что она еще не может называть; в обычный день, каких было большинство, Джеркема просыпалась около полудня от того, что солнечный зайчик, пробившийся через осколки земли или сплетения веток или чего-то такого. Джеркема зевала, облизывала нос и лежала, слушая, как над норой перекликаются синицы. Ближе к вечеру, когда тени удлинялись и от земли начинало тянуть сыростью, она выходила. Она не торопилась. Сначала — обследовать старые метки у тропы, что вела к ельнику. Запах мочи, оставленный неделю назад, выцвел, и Джеркема обновляла его, приседая на задние лапы. Потом — медленный шаг по опушке, где прошлогодний бурьян стоял стеной, а внизу, в сухой траве, шуршали полёвки и крысюки. Джеркема шла, приподняв морду, и ветер доносил до неё сотни воспоминаний и событий: где пробегал заяц, где лиса из соседнего участка оставила свой след, где в кустах бузины созрели ягоды. Она не всегда охотилась сразу. Иногда она просто сидела на пригорке, откуда был виден ручей, и смотрела, как на мелководье пляшут водомерки. Её уши ловили звуки, и если где-то в поле раздавался пронзительный писк полёвки, она вставала и шла туда размеренной, пружинистой походкой. Охота была делом привычным: замереть как камень, вслушиваясь в землю, потом высокий прыжок — и БАЦ! вуаля, добыча накрыта передними лапами. если везло, но еда все равно будет ибо хоть раз повезет, Она ела на месте, отряхивая шерсть от земли, и пила из ручья уже в сумерках. Вода была, холодной, чистой, и после неё хотелось лечь и прикрыть глаза. Джеркема возвращалась в нору, когда звёзды выходили из-за туч, и долго ворочалась в лежанке, прежде чем заснуть. Так шли самые обычные дни самой обычной лисы. Ручей был неизменным. Он знал её планы и цели лучше, чем она сама. Первые перемены Джеркема почувствовала не носом, а лапами. Она пришла на водопой в привычное время, ступила на камень, склонила голову — и замерла. Вода пахла по-другому. Не тем живым, зелёным запахом, смешанным с песком, а чем-то резким, чужим. Джеркема отпрянула, чихнула. Вода была прозрачной, но на поверхности, у самого берега, плавала радужная плёнка, переливающаяся, как масло на луже после дождя. Она не стала пить. Отошла, прошла вдоль ручья вверх по течению. Там запах был слабее, но всё равно чужой. Она нашла место, где вода била из-под корней старой бернзы, и, осторожно сделала несколько глотков. Вкус был странным — не горьким, не кислым, а каким-то пустым, словно у воды отняли её суть. Джеркема фыркнула и ушла на охоту. На следующую ночь она снова подошла к ручью. Плёнка стала шире, и теперь пахло не только маслом, но и чем-то гнилым, созданным лысыми обезьянами, что не имело и не могло иметь отношения к лесу. Она обошла знакомые места: у бобровой запруды вода стояла мутная, с белыми хлопьями; у переката, где камни вылизывали дно, струя несла бурую пену. Джеркема попыталась пить из лужи на тропе, но лужа высохла за день. Впервые за три весны своего существования она легла спать, не напившись. Через три дня ручей стал неузнаваем. Запах резал ноздри, даже когда Джеркема была в норе. Она выходила днём, что было для неё необычно, и стояла у входа, поводя носом. Вода из прозрачной сделалась мутной, цвета... а впрочем она тогда не знала что это за цвет, а по берегам появилась серая слизь. Водомерки исчезли. Не стало и маленьких лягушек, которые всегда сидели у кромки воды. Джеркема перестала пить из ручья. Она нашла старую выворотню, где в углублении скапливалась дождевая вода, но та была затхлой и горькой от гниющих листьев. Она лизала росу по утрам, счищая влагу с травинок, но этого было мало. Язык сох, и даже шерсть потеряла мягкость. Пища тоже стала уходить. Мыши, Воробьи, Полевки попадались реже, а те, что попадались, пахли странно — их мясо отдавало тем же... хичмическим духом, что и вода. Джеркема бросала добычу, не доев. Однажды она нашла мёртвую ондатру на берегу. Зверёк был вздувшимся, и от него несло такой вонью, что лиса отступила, зажимая нос. В лесу менялось всё. Перестали кричать птицы. Исчезли следы барсука на тропе. Даже лоси, тяжело ломившиеся сквозь чащу, теперь обходили пойму стороной. Джеркема понимала: её мир сжимался, вероятно это было единственное что она тогда понимала. На пятый день она услышала голос сороки. Та трещала сухо, перелетала с ветки на ветку и выкрикивала одно и то же: "Уходят! Уходят!". Джеркема подняла голову. Сорока говорила о бобрах, одного из которых звали по кличке Дажстпферетк. Старая семья, которая жила в запруде семь вёсен, ушла ночью, бросив хатки. Их каменно-деревянная плотина, ещё недавно крепкая, теперь пропускала воду, и ручей становился мельче. Джеркема подошла к бобровой хатке. Вход был затянут паутиной, от воды тянуло гнилью. Она постояла, принюхиваясь, и вдруг поняла, что больше не хочет здесь оставаться. Нора, которую она считала домом, та что передавалась от матери к матери. вдруг стала чужой. Запах порога, где годами лежали её собственные следы, перебивался тем сладковато-химическим дыханием, которое поднималось от ручья и ползло по земле, проникая в каждую трещину. Она задержалась ещё на два дня. Тело слабело. Охота не приносила успеха: ДаЖе мыши, казалось, покинули эти места. На шестой день Джеркема набрела на чужую лису. Та стояла на краю поля, худая, с тусклой шерстью — Мичнек, и смотрела в сторону старого тракта. Они не зарычали друг на друга. Чужая лиса сказала телом то, что не выражают словами: «Здесь больше нечего делить». Джеркема вернулась к норе. Солнце клонилось к закату, и косые лучи освещали вход, вокруг которого ещё держался её запах — свой, знакомый. Она обошла нору, обнюхала каждый куст, каждую вылазку. Здесь она впервые вылезла на свет, здесь училась ловить кузнечиков, здесь спала, свернувшись колачиком, когда осенние ветры срывали листву. В этом месте было всё её прошлое. Но вода ушла. А без воды не бывает никого. Джеркема легла у входа, В сумерках, когда ручей должен был зазвучать особенно звонко, она услышала только тишину. И поняла, что больше не услышит его голоса. Она встала. Не оглядываясь, она пошла в том направлении куда летели сороки и грачи, ещё оставалась чистая вода. За лесом, за полями, за тем местом, где дорога сворачивает к брошенной деревне. Туда, где можно будет начать всё сначала. Нора осталась позади. Ветер уже начинал затягивать вход сухой травой, стирая следы, и через неделю никто бы не сказал, что здесь жила лиса по имени Джеркема. Она шла всю ночь, держась теневой стороны оврагов, и когда на востоке занялась заря, она увидела вдали блеск воды — настоящей, живой, не тронутой той невидимой болезнью, что убила её ручей. Джеркема прибавила шагу, хотя лапы гудели, а в животе было пусто. Впереди была новая земля. Впереди была надежда; Но внутри, где-то глубоко, где лисы хранят то, что не умеют забыть, остался голос родного ручья, который она больше никогда не услышит.

Глава вторая:

Джеркема шла уже третьи сутки, когда ноги начали отказывать. Не то чтобы они не слушались — они просто превратились в чужую тяжесть, которую приходилось волочить следом за телом. Джеркема не ела со вчерашнего утра, если не считать двух жуков, выкопанных из-под сухой коры. в жжелюдке была только глухая пустота, от которой кружилась голова. Вода, которую она увидела на рассвете, оказалась не Озером, а просто большим разливом после дождя. Джеркема пила, жадно заглатывая воджу (если ее можно конечно назыать водой) с легким привкусом отходов, и пила до тех пор, пока "вода" не иссякла. Потом она лежала на илистом берегу, тяжело дыша, и смотрела, как над водой кружат летающие, насекомые. Они были похожи на тех, что жили у её ручья, но какие-та другие... Дальше потянулись поля. Джеркема не любила поля ,, так как там особо негде укрыться, и запахи сдувает ветром слишком быстро; ветер там впринципе непривычно быстрый. Но поля кончились, начался редкий осинник, потом болотце с кислой водой, от которой сводило зубы, потом снова лес, но уже другой, че-то типо соснового: сосны стояли редко, под ними не было ни кустов, ни валежника — только жёсткая трава, которая хлестала по бокам. Здесь пахло чище. Не тем сладковато-химическим духом, что остался позади, а обычным лесным — смолой, грибами, сухой землёй. Но вода по-прежнему была далеко. Джеркема находила лужи, а так-же узкий ручей, который петлял между кочек, но каждый раз, припадая к воде, она чувствовала, что это не то. Не её вода. Не та, что пахла мятой и железом. На пятый день пути, когда солнце уже перевалило за полдень, Джеркема услышала писк. Тонкий, настойчивый, он доносился из-под куста лещины, где старые листья слежались в плотный ковёр. Она замерла, припала к земле, задние лапы подобрались для прыжка. Голод сжал челюсти сам собой — мышцы помнили своё дело даже тогда, когда мозг ещё не успел понять. И она инстинктивно прыгнула и ударила передними лапами по листьям, и в ту же секунду из-под них вывернулось маленькое серое тело, которое лиса накрыла не полностью. Джеркема рванулась вперёд, зубы щёлкнули в миллиметре от хвоста, но добыча уже юркнула в сторону, к корням. И ВДРУГ... что-то снизу пискнуло: "Постой!". Джеркема замерла; она тогда еще не привыкла, чтобы ее добыча шла на диалог. Она наклонила голову, прижала уши и уставилась в тёмное пространство под корнями. Мышь сказала: "Я не просила тебя меня есть" , она выглядывая из-за выступа. Она была маленькой, даже по мышиным меркам, с серой шерстью и глазами-бусинками, которые смотрели на лису с удивительным спокойствием. И она сказала еще: "И вообще, я полезная. Ты куда идёшь?" Джеркема не знала, что отвечать. Лисы не разговаривают с едой, а она начинала думать, думать так — как на что лисы обычно не способны. Ведь добыча не должна разговаривать с хищником!, и всё же эта мышь говорила, и голос у неё был такой же настойчивый, как тот писк, что заставил Джеркему прыгнуть. Джеркема сказала, сама удивляясь тому, что отвечает: "Я ищу воду,?", "Знаю, мышь высунула нос, пошевелила усами. — Все ищут. Оттуда, — она махнула лапкой в ту сторону, откуда пришла Джеркема, ...все ушли. Там теперь только смерть.". Джеркема неуверенно сказала, словно задумалась: "Я знаю?", "А туда, — мышь повернулась мордочкой к зарослям, вода есть, но её мало. И с каждым днём всё меньше. Я — Рацина. Я тут всех знаю. И тебя я знаю — ты шла три дня, пила на разливе, спала под воооон тем старым дубом.", Джеркема насторожилась. Откуда маленькая мышь может знать, где она спала?, Рацина сказала: "Я везде... Под землёй ходов больше, чем наверху троп. Я слышу всё, что говорят корни, потому и Рацина. И знаешь, что они говорят? Вода уходит. Не только там, где ты была, но и здесь. И чем дальше, тем хуже.". Она замолчала и вдруг добавила: "А ещё тут есть один бобр. Дажстпферетк. Ты его не встречала?", Джеркема: "Нет, но имя знакомое", Рацина: "знакомое? то что ты назвала называется людьми дежавю. Он сумасшедший. Сидит в своей хатке и всем рассказывает, что знает всё на свете. Про течения, про погоду, про то, сколько веток упадёт через месяц. А сам ни черта не знает. Просто трещит без остановки, чтобы казаться умным. Ему лишь бы все вокруг думали, что он главный. Но он даже плотину как следует починить не может — прошлой весной у него половина запруды сгнила, потому что он «знал», что гнильё продержится ещё год. Не продержалось.", Джеркема: "а что за люди, это животные?", Рацина: "это что-то типо лысых обезьян", Джеркема: "сразу бы сказала что это лысые обезяны..." "Джеркема разговаривала с Рациной, и... голод отступил. Не потому, что она наелась, а потому, что этот писклявый голосок, сыплющий словами без остановки, отвлекал от пустоты в животе. Джеркема: "И что, этот твой бобр тоже ушёл?". Рацина фыркнула: "Нет, Он остался. Сидит и доказывает, что вода вернётся, потому что он типо все "видит". А вода не вернётся. Я под землёй чувствую — там, в верховьях, что-то случилось. Люди что-то сделали с рекой. И теперь она умирает везде, куда ни пойди. Джеркема опустилась на лапы, усталость навалилась с новой силой. Мышь говорила о том, чего она боялась: что её ручей убили не навсегда, а что эта смерть ползёт следом, как тот химический запах, который она оставила позади, но который, возможно, ждёт её и впереди. Джеркема: "Покажи, где вода". Рацина посмотрела на неё долгим взглядом, потом кивнула: "Иди за мной. Только не ешь меня. Я правда полезная. Я знаю, где какие корни, где мыши водятся, а где только пустота." Она вошла в траву, и Джеркема пошла следом, низко пригнувшись, чтобы не потерять из виду серый комочек, мелькающий среди стеблей. Вода оказалась в низине, куда стекали несколько маленьких ручейков. Это было не озеро и даже не пруд — просто большая лужа, оставшаяся после дождей, но вода в ней была ЧИСТОЙ!!! Джеркема пила с прохладой, что разливается по горлу, и впервые за много дней ей показалось, что она сможет здесь остаться. Здесь было ещё несколько животных: старая ворона на сухой сосне, семейство зайцев, которые держались на отшибе, и тот самый бобр — огромный, с вытертой шкурой, который сидел на куче веток и что-то бормотал себе под нос. Дажстпферетк. Джеркема обошла его стороной, принюхалась к воде и решила, что мышь была права — этот бобр явно такой... Она вырыла временную нору на склоне оврага, недалеко от воды, и легла, свернувшись клубком. Рацина поселилась где-то рядом — Джеркема слышала её тихий писк и топот маленьких лапок, но не обращала внимания. Мышь оказалась права: она была полезной. Она предупреждала, когда к воде подходили чужие, и показывала, где после дождя вырастают грибы, которые можно есть. Но дни шли, и вода убывала. Сначала медленно — так, что Джеркема замечала это только по тому, что камень, с которого она пила, оказывался всё дальше от кромки. Потом быстрее. Через неделю от большой лужи осталась только грязная яма с жидкой кашицей на дне. Рацина пропищала: "Я же говорила, — Уходит. И этот дурак бобр всё ещё верит, что она вернётся. Вчера он рассказывал зайцам, что знает, когда пойдёт дождь. Называл день и даже час. Не пошёл, конечно.". Джеркема не слушала. Она выходила на охоту всё дальше от норы, но мыши и полёвки сами уходили от пересыхающих мест. Ей попадались только жуки да редкие ящерицы, которых она ловила на каменистых склонах. Шерсть снова потеряла блеск, рёбра начали проступать сквозь бока. На десятый день вода кончилась совсем. Даже грязь высохла, потрескалась и стала твёрдой, как камень. Зайцы ушли ночью — Джеркема видела их следы, уводящие на восток. Ворона тоже исчезла. Остались только она, Рацина и Дажстпферетк, который сидел на своей полуразвалившейся плотине и бормотал, что «Надо просто подождать», Рацина сказала: "Он сдохнет здесь, А ты? Ты тоже останешься?", Джеркема смотрела на пересохшее дно, где ещё недавно была вода. В её родном ручье вода тоже ушла. Теперь она уходила и здесь. И, казалось, не было места, где она могла бы остановиться. она лайнула: "Идём дальше". Они двинулись в сторону восхода солнца, туда, где, по слухам, протекала большая река. Рацина бежала рядом, иногда ныряя под землю, чтобы проверить, не вышли ли к воде другие звери. Путь был тяжёлым — солнце палило так, что воздух дрожал над землёй, и даже тени не спасали от жары. Джеркема пила из редких луж, которые Рацина находила под корнями дубов, и ела всё, что попадалось: улиток, червей, горькие ягоды с низких кустов. На третий день пути они услышали звук. Не тот, к которому привык лес. Это был металлический скрежет, рёв моторов и треск, от которого содрогалась земля. Рацина прошиптала: "Люди,", она юркнула в первую попавшуюся нору. Джеркема замерла. Она видела людей раньше — издалека, когда те приходили к ручью. Но то были редкие, осторожные люди. А здесь... запах железа, горелого масла и чужого пота забивал все остальные. А потом она увидела, как падают деревья. Огромные механизмы шли через лес, валили сосны одну за другой, Джеркема бежала, бежала и бежала без оглядки . Она не знала, куда — просто прочь от этого звука, от этого запаха, от этой смерти. Но машины были везде. Они окружили участок леса, и куда бы она ни поворачивала, везде натыкалась на стену падающих стволов и крики людей. Она металась между поваленными деревьями, лапы скользили по опилкам и хвое, от бега сердце ушло бы в пятки если бы те у нее были. В какой-то момент она увидела просвет — узкий проход между двумя ещё стоящими соснами, и рванула туда. Земля ушла из-под лап. Джеркема провалилась в яму, ударилась боком о жёсткие стенки, и прежде чем успела понять, что произошло, сверху с грохотом захлопнулась металлическая дверца. Она вскочила, ударилась головой о сетку, отскочила, заметалась по тесному пространству. Это была клетка — вкопанная в землю, с железным полом и стенами из толстой проволоки. Джеркема билась о прутья, грызла их, царапала пол, пока зубы не заныли, а лапы не покрылись кровью. Но клетка не поддавалась. Сверху, из-за края ямы, показалось ебало. Человек смотрел на неё без страха, без злобы — просто смотрел, как на вещь, которую нашёл. Было еле слышно, но его слова были в духе: "Живая, худая. Но живая.". Джеркема забилась в угол, прижалась спиной к холодному металлу. Её мир, который и так сжимался день ото дня, вдруг стал размером с эту клетку. Сверху, где-то далеко, трещала сорока. Но теперь её голос не сулил ничего, кроме правды, которую Джеркема уже знала: "Поймали! Поймали!". А маленькая серая Рацина, оставшаяся наверху, могла только бегать по краю ямы и пищать от бессилия, потому что даже самая полезная мышь не может открыть клетку, которую закрыли люди. Джеркема легла на холодный пол, свернулась клубком и закрыла глаза. Она не знала, что будет дальше. Она знала только, что её ручей остался где-то далеко, вода ушла, лес пал, и теперь она здесь, в этой тесной железной коробке, где нет ни неба, ни земли, ни даже права на страх

, и вот начинается третья глава истории Джеркемы, она очнулась от света. Белого, ровного, ни на что не похожего, которого не бывало ни на секунду в лесу, даже в самый яркий полдень. Джеркема открыла глаза и увидела над собой не небо, а белую плоскость с лампами, от которой ничего не исходило. Джеркема лежала на чём-то твёрдом и холодном. Вокруг пахло чужими животными, дезинфекцией и сухим кормом. Гтуковина, в которую она провалилась, оказалась не ямой, а клеткой для перевозки, ящиком с железными стенками и сетчатой дверцей, но теперь дверца была открыта, а сам ящик стоял внутри другого, более просторного помещения. Джеркема осторожно высунула нос, там были истеклянная стена, за которой двигались люди. Она попыталась вскочить, но лапы не слушались. Кто-то вколол ей что-то, пока она была без сознания, — мышцы стали ватными, а голова тяжёлой. Джеркема прижалась к задней стенке... секунда, минута, час, два... "Очухалась,", — раздалось откуда-то справа. Голос был мужской, хрипловатый, с лёгкой насмешкой. Джеркема повернула голову и увидела в соседней клетке лиса. Он был крупнее её, с рыжей шерстью, местами вытертой, он смотрел так-словно мир ему всё должен. Он лежал на боку, закинув лапу на прутья, и жевал какую-то соломинку. Он представился: "Энсто, — Ты новенькая, я смотрю. А это что у тебя?", Он кивнул куда-то вниз, и Джеркема, проследив за его взглядом, увидела Рацину. Маленькая серая мышь сидела в углу клетки, прижав уши и дрожа. Джеркема выдохнула: "Ты как здесь?", Рацина пискнула: "За тобой полезла, — . — Думала, если я под землёй везде пролезу, то и в эту ихнюю штуку смогу. А они её со всех сторон железом обложили. И меня... тоже схватили.", Энсто: "И правильно сделали, вы ксатата Выглядите вы обе... как бы это сказать... съедобно.", Джеркема отпугнулась: "Что?", Энсто улыбнулся, обнажив клыки: "Шучу, шучу, или нет?,.. У нас тут не положено друг друга жрать. Хозяин кормит. Правда, дрянью кормит, но голодным не сидишь. А ты, — он перевёл взгляд на Рацину, — мелкая, но симпатичная. Тоже аппетитная, не меньше, прямо вся из себя...", Рацина пискнула: "Отстань, — Я вообще-то полезная. Я человечьий язык учу.", Энсто: "Язык?, зачем учить язык, он же прямо под носом!, во рту!", Рацина: "Я не про этот, я про тот на котором говорят, а не которым говорят, я про людской язык речи. Я типо же под землёй у ихних домов жила, там всякое слышишь. А тут они прямо перед носом ходят, галдят целыми днями. Я уже кое-что разбираю. Энсто хмыкнул: "И чего они там говорят? Что мы красивые и хотим кушать?", Рацина выглянула и пискнула: "Не только, они про цены говорят. Про то, кто чего стоит. И ещё... они часто повторяют одно слово. «Кто-нибудь». Как будто всё время кого-то ищут.", Энсто: "Кого-нибудь... Звучит как имя. Может, это тот, кто всех тут купит". Джеркема ничего не ответила. Она прислушивалась к себе: боль в боку утихла, дышать стало легче. За стеклянной стеной кто-то прошёл — ребёнок, который прижал нос к стеклу и что-то закричал. Она вздрогнула, но Энсто даже ухом не повёл. Энсто: "Привыкнешь, первые дни страшно, потом скучно. А потом начинаешь слушать потому что все равно нечего делать. И со временем... — он прищурился, — со временем начинаешь понимать.". Джеркема не поверила ему. Как можно понять существо, которое говорит не носом и не телом, а какими-то непонятными звуками? Но через несколько дней она заметила, что слова, которые люди повторяют чаще всего, начинают что-то значить, «Смотри» — это когда человек смотрит на неё и тычет пальцем, «Тихая» — это когда она сидит неподвижно, и человек отходит от клетки, «Еда» — это когда открывается дверца и в миску сыплются гранулы. Рацина оказалась права: в языке была система. Джеркема ловила интонации, повторения, связывала звуки с действиями. Она не могла бы сама произнести ни одного слова — горло не слушалось, — но понимала всё больше. Энсто относился к её занятиям с насмешкой. Энсто разложившись в своей клетке: "Думаешь, если выучишь их дресню, они тебя выпустят?.. Нет, рыжая. Они тебя так и будут держать, пока этот таинственный КТО-НИБУДЬ не заплатит.", Рацина повторила: "Кто-Нибудь... опять он, все сводится к нему...", вдруг Джеркема осознала: "...Это не имя... Она лежала, прижавшись носом к сетке, и смотрела, как люди бродят между рядами. — Это... так говорят, когда не знают, кто именно. Как наш «кто-то». Энсто поднял бровь: "Ого. А ты, оказывается, не тупая, апельсинка. Может, и правда скоро выучишься. Тогда скажешь мне, что они там про нас думают.", Джеркема: "не называй меня апельсинкой!", в голове были мысли в духе: "Слова были как камешки, которые она складывала в голове один к одному. Иногда она ловила целые фразы: «Эта лиса уже давно здесь, надо бы её покормить получше», «У неё глаза умные, смотри, как смотрит». И тогда что-то странное происходило у неё внутри — не страх, не голод, а что-то похожее на то чувство, которое она не может описать, может это была надежда, может ностальгия, может что-то другое, я уже не помню что чувствовала она", Месяцы шли. Джеркема знала теперь примерно все слова, которые люди говорили про неё. Она различала их походку, дыхание, даже запах настроения. Она ждала. Не еду — того самого «кто-нибудь», о котором всё время твердили люди и над которым смеялся Энсто. Кстати о нем, за это время стал её единственным собеседником, если не считать Рацину, которая постоянно пищала под боками. Он был болтлив, остер на язык и, казалось, ничего не боялся. Когда заканчивался день и гас свет в магазине он говорил: "Знаешь, а ты всё-таки вкусненькая, по виду виду, апельсинка. И мышка твоя тоже. Если бы нас выпустили, я бы, наверное, вас съел.", Джеркема и Рацина: "да ты это сто раз уже говорил!", Энсто: "И сто раз скажу. Вы привлекательные. Очень.", Джеркема: "Энсто, ты сам говоришь, что здесь не едят друг друга.", Энсто: "Говорю. Но если бы не правило — я б первый на тебя прыгнул.", Джеркема не обижалась. Она привыкла к его манере речи — это была игра, способ скоротать эти дни за стеклом. Иногда она даже начинала подыгрывать: "А ты, говорят, старый и шкуру просидел.", Энсто: "Это клевета; Я просто много знаю. Я, между прочим, трёх хозяев сменил, прежде чем сюда попасть. И везде был лучшим.", Джеркема: "Лучшим в чём?", Энсто: "В том, чтобы быть лисом. Меня любили. Кормили с рук. А ты? Тебя никто не берёт, потому что ты худая и дикая. В ком нужда?", Джеркема: "так почему если ты был домашним ты сейчас в клетке?", Энсто: "заблудился и потерял ошейник,?" Прошло много месяцев, а на Джеркему только смотрели. Подходили, переговаривались, но уходили. Она не знала, что её отпугивает — то ли взгляд, в котором люди читали что-то своё, то ли сама её неподвижность, когда она замирала, наблюдая за ними. Но однажды она услышала шаги, которые отличались от всех. Неспешащащие. Он остановился перед её клеткой и замер. Джеркема подняла голову. Парень. Молодой, с волосами, которые падали на глаза, и руками, которые он держал в карманах куртки. Он не тыкал пальцем, не говорил продавцу громких слов. Просто смотрел. Долго. Потом присел на корточки, и его лицо оказалось на одном уровне с её носом: "Злая, да? Или просто устала?", Джеркема не знала, что ответить, да и пока еще не могла. Но она смотрела на него, а он смотрел на неё, и в его глазах не было того, что она привыкла видеть у людей за стеклом. Не было оценки, не было «сколько стоит», не было «возьму или нет». Было что-то другое. Может, то было любопытство. Покупатель: "Я её возьму,.,", продавец переспросил: "Эту? Она уже больше года тут. Дикая. Никто не брал.", покупатель: "А я возьму'!". В клетке напротив завозился Энсто. Он поднялся, подошёл к прутьям и сказал тихо, чтобы слышала только Джеркема: "Ну, апельсинка. Счастья.", Продавец уже открывал дверцу, а парень протянул руки. Джеркема вцепилась в его куртку, когда он поднял её, и почувствовала, как на спину легко прыгнула Рацина привычно, будто они всегда так делали: "Я с тобой, — . — Везде.", Парень что-то спросил у продавца про корм, про прививки, про то, куда сунуть переноску. Джеркема не слушала. Она смотрела на Энсто через стекло. Он сидел в своей клетке, отвернувшись к стене, и казался сейчас не старым балаболом, а просто рыжим комком, который остаётся один. Потом была улица. Холодный воздух, который пах бензином и мокрым асфальтом, и машина, которая мягко покачивала, когда парень положил переноску на заднее сиденье. Рацина сидела у Джеркемы на загривке и молчала. Впервые за всё время. Джеркема закрыла глаза. Она думала, думала обо всем, о словах людей, о том почему она их понимает, хотя по словам людей читающих журналы: "лисы не думают, у них есть только инстинкты, ведь.. это же животные, они не могут понимать людей", а Рацина сидела у неё за шкиркой и молчала.

началась четвёртая фаза Джеркемы:

Покупателя звали Лёня. Джеркема узнала это имя на третий день, когда его мать позвонила и он сказал в трубку: «Да, мам, я купил лису. Нет, она не кусается. Да, дурак, я знаю». Он был молодым, жил один в квартире на первом этаже, и пахло крайне непривычно доя лисы — дешёвым кофе и чем-то сладким, что он постоянно жевал. Джеркема первые минуты сидела в переноске, когда он принёс её домой, и смотрела, как он открывает дверцу. Рацина затаилась у неё на шерсти за шкиркой, она была маленьким серым комком, который Лёня пока не заметил, и также он сказал: "Ну, Барсик, выходи,", "Барсик, повторил он и пощёлкал языком.,  —Кис-кис.". Она вышла, потому что в переноске было тесно, и медленно обошла комнату. Здесь всё было крайне непривычным: ковёр, который пах пылью, диван с продавленной серединой, стол, заваленный бумажками Лёня смотрел на неё с умилением. Он не понимал, что она слышит каждое его слово, различает, когда он говорит "какая красивая" и когда "надо бы её покормить". На второй день он заметил Рацину. "А это что за хрень?!"— заорал он, когда мышь выскочила из-под дивана и пробежала по его тапку. Он схватил учебник физики. Джеркема вскочила, метнулась между ним и Рациной и замерла, прижав уши. Она смотрела на него снизу вверх и не рычала — она просто стояла, закрывая собой мышь... Лёня опустил учебник физики. Леня: "Твоя, что ли?, Барсик, это крыса. Крыс в доме держать нельзя.". Джеркема не двинулась. Она смотрела ему в глаза, и он вдруг опустился на корточки, почесал затылок и сказал: "Ладно, чёрт с ней. Но если она мои носки сожрёт... ... ...вымету обеих.". Рацина потом пищала под кроватью всю ночь: "Ты видела? Видела? Он меня чуть не убил! А ты меня спасла!", Джеркема ничего не ответила. Она лежала на подстилке, которую Лёня постелил в углу, и думала. Он назвал её Барсиком. Для него она была просто лисой, которую можно назвать как кота. Она не знала, как сказать ему, что это имя не её. Через неделю в доме появился Фруктовый. Так Лёня называл кота, который приходил с улицы, временно отжимал территорию холодильника и уходил, когда ему надоедало. Фруктовый был старым, с вытертою шерстью и наглыми глазами. Он заходил через форточку, подходил к миске, которую Лёня ставил ему на пол, и ел, громко чавкая. "Он любит, когда суп с паром," — говорил Лёня, наливая коту тёплый бульон. Фруктовый косился на Джеркему, но не трогал. Однажды он подошёл к ней, обнюхал и посмотрел с таким видом, что было понятно без слов. Джеркема не лезла. Ей хватало того, что давал Лёня. Но главное случилось на двенадцатый день. Лёня сидел за столом, пил кофе и смотрел в телефон. Потом вдруг встал, порылся в шкафу и вытащил какую-то доску с разноцветными квадратиками. Леня ставил доску перед Джеркемой: "Давно хотел попробовать, — Это для собак, но ты же почти собака, да? Барсик, ты почти собака.". На каждом квадратике была наклейка со словом и картинкой. «ЕДА», «ПОЧЕМУ», «ВОДА», «ГУЛЯТЬ», «ПРОСИТЬ», «ЧТО?»«ИГРАТЬ», «БОЛЬШЕ» «СРАТЬ», «ТЫ», «НЕ». Лёня нажал на один, и доска воспроизвела записанное аудио: «ЕДА». Он нажал на другой: «ВОДА». Леня: "Давай, ... Покажи, что ты хочешь.", Джеркема смотрела на доску. Она понимала все слова, но не знала, как заставить доску их сказать. Она ткнула носом в «ВОДА» — доска пискнула. Лёня засмеялся, налил ей миску. Потом она ткнула в «ГУЛЯТЬ». Лёня открыл окно, выпустил её на балкон. Она сидела там, смотрела на дома и думала: это не то. Не лес, не ручей. Но Лёня старался. Через несколько дней она поняла, как работает доска. Она поняла, что может нажимать не один квадратик, а несколько, и доска сложит их в предложение. Она нажала «ВОДА», потом «БОЛЬШЕ», потом «ПРОСИТЬ». Лёня вытаращил глаза: "Ты... ты это специально?". Она нажала ещё: «ИГРАТЬ», «НЕ», «ГУЛЯТЬ», «ДА». Лёня заржал. Он ржал так громко, что Фруктовый спрыгнул с подоконника и ушёл обиженно. Потом Лёня достал телефон, снял видео, как Джеркема нажимает кнопки, и выложил в интернет: "Смотрите, — ... какая у меня смешная лиса, прям как в тех видосах про животных с самосознанием.", Джеркема смотрела, как он печатает. Она видела слово «смешная». Она видела слово «животных». Она видела слово «самосознанием», которое люди используют, когда смеются над чем-то, что не может быть правдой. Она топнула лапой. Раз. Другой. Так громко, что Лёня поднял голову. Леня: "Чего тебе, Барсик?", она смотрела на него, и в её голове складывалась фраза, которую она не могла сказать. Не потому, что не знала слов, а потому, что доска не умела в буквы и имена, только в базовые слова только «ЕДА», «ВОДА», «ГУЛЯТЬ», «ИГРАТЬ», так-что она отвернулась и ушла в угол. На следующий день она прыгнула к нему на стол. Он писал что-то в тетради — ручкой, синими чернилами, которые пахли пластиком и металлом. Джеркема смотрела, как движется его рука, как буквы складываются в слова, как слова становятся мыслями, застывшими на бумаге. Она поняла, что это тоже язык. Не звуковой, а нарисованный. Тот, который можно оставить, Рацина помогла ей, поскольку Рацина вспомнила буквы из журналов которые читатали люди в зоомагазине, только тут они немного другие, а не печатные. Лёня вышел на кухню за кофе, и она осталась одна с тетрадью. Она взяла ручку в зубы — неудобно, тяжело, чернила текли на язык. Она прижала бумагу лапой и попыталась вывести первую букву. Получилась кривая линия, похожая на палку. Потом вторую. Третью. Когда Лёня вернулся, она сидела на столе, а перед ней лежала тетрадь, открытая на чистой странице. Там было написано коряво, смазано, почти нечитаемо: "ЙА — gxЕрК--ЭWА, Ol hE БаoçN~", Леня замер. Смотрел на бумагу, потом на неё, потом снова на бумагу: "Это... ... ...", Джеркема смотрела на него. Она ждала. Она не знала, что будет дальше — смех, крик, новое видео в интернете. Но Лёня вдруг сел на стул, положил телефон экраном вниз и сказал тихо: "Жéркева?", Джеркема топнула, Леня: "Гепкева?", Джеркема топнула сильнее, Леня: "Жéркема?", Джеркема топнула слабее чем в первый раз, Леня: "Жеркéма?", Джеркема топнула еще слабее, он близок к разгадке, Леня: "Джеркема?", Джеркема наконец-то моргнула. Лёня посмотрел на неё долгим взглядом, потом усмехнулся, но не так, как раньше, а как-то по-другому. Леня: "Джеркема, значит, — сказал он. — А я-то называл тебя "Барсик".". Он протянул руку, и она осторожно ткнулась носом в его ладонь. Рацина выглянула у неё из-за уха и пискнула так тихо, что даже Лёня не услышал: "Ну наконец-то."

для особых любителей, посвящается, то как я создавала эту книгу о себе: 

Весной, когда Джеркеме исполнилось пять вёсен, Рацина умерла. Это случилось тихо — мышь свернулась клубком в углу за книжным шкафом, и наутро Джеркема нашла её холодной. Лёня хотел выбросить маленькое тельце в мусорный бак, но Джеркема легла перед дверью и не вставала, пока он не взял лопатку и не закопал мышь во дворе, под старым кустом незабудок. "Ладно, Джеркема, ... ... ..... ... Ладно.". Рацина была старой. Она прожила дольше, чем положено мышам, и Джеркема знала это. Но знать и чувствовать — разные вещи. После смерти Рацины в квартире стало тихо. Фруктовый больше не приходил, неизвестно умер ли он, может он умер от машины, может его приютили, а может, он ушел просто далеко, и Лёня даже не заметил, когда именно Фруктовый перестал приходить. Джеркема осталась одна среди людей. В те дни она начала читать. Лёня замечал, что она подолгу сидит у книжной полки, водя носом по корешкам. Он думал, ей интересен запах. Он не знал, что она уже различает буквы — те, что в книгах, были печатные, как в тех журналах в зоомагазине, которые запомнила Рацина. Сначала Джеркема узнавала только заголовки: «Лес», «Звери», «Вода». Потом — целые предложения. Потом — страницы. Читать лисе было трудно. Книги не стояли на уровне глаз, лапы не переворачивали страницы так, как хотелось. Но она научилась прижимать книгу к полу передними лапами, а носом водить по строкам. Лёня однажды застал её за этим занятием, постоял, почесал затылок и ничего не сказал. Только купил ей потом мягкий коврик. К семи вёснам она писала уже понятнее. Не красиво, но Лёня мог разобрать. Она писала на обрывках тетрадей короткие записки: «Хаччу рьбуу», «Откраи болкон», «Скедняя грустттн». Лёня хранил их в коробке из-под обуви. Иногда он показывал их друзьям, и те смеялись: «Да ну, это ты сам написал, шутник». Лёня не спорил. Он просто убирал записки обратно. Но настоящим прорывом стал ноут!, Лёня купил новый, а старый оставил на столе. Джеркема долго наблюдала, как его пальцы бегают по клавишам, как буквы появляются на экране. Однажды ночью она встала на задние лапы, оперлась передними о край стола и ткнула носом в клавиатуру ноута. На экране появилась «а». Она попробовала снова — «б». Потом «в». Так она училась печатать. Носом. Медленно, по букве, стирая ошибки случайными касаниями. К десяти вёснам она могла набирать целые предложения за минуту. К Двенадцати вёснам она перестала говорить о себе в третьем лице. Это случилось не вдруг. Просто однажды утром, когда Лёня ушёл на работу, теперь уже я села перед ноутбуком, открыла пустой документ и напечатала: «Я хочу написать книгу». Я посмотрела на эти слова и поняла, что они правдивы. Не «Джеркема хочет», а «я хочу». Я писала долго; Всю весДну и всё лето, даже чась осени. Я вспоминала. Я помню, как начала писать первую главу. Я лежала на животе перед ноутбуком, и свет из окна падал на клавиатуру. Я закрыла глаза и представила нору, самую первую — ту, в которой я впервые открыла глаза. Стены пахли тёплой землёй и молоком. Я помнила, как мать лизала мне нос, когда я пищала. Я помнила, как в боковую часть норы весной наносило песок и листья, и этот запах прели смешивался с запахом ручья. Ручей. Я долго не могла подобрать слова, чтобы он звучал так, как я его слышала. Я перебирала: «журчал», «бежал», «пел», «трындел» — всё было не то. В конце я написала: «он звучал». Потому что он звучал всегда, потому что это самое простое объяснение, хотя то как я это помню и не передать словами. Даже когда я спала, даже когда охотилась, даже когда думала, что не слушаю: Он был фоном всего. Я вспоминала каждый камень, каждую ЖЕБКУ, с которого удобно пить, не замочив брюха. Каждый поворот, где вода задерживалась и становилась глубже. Я писала эти слова, и они выходили сухими, как та земля, по которой я шла потом. Сухими и точными. Так и надо. Так я её запомнила..., Потом я взялась за вторую главу. Про засуху. Это было тяжело. Я не хотела вспоминать, как вода пахла химией, как язык сох, как я бросала добычу, потому что мясо отдавало тем же чужим вкусом. Но я заставляла себя. Я вспоминала, как сидела на берегу и смотрела на отсветчивающие отблески на ручье. Как рыбы плыли по течению, а потом течение постепенно уменьшалось, потом менялся запах, а затем цвет, и наконец — звук, тот же самый ли это ручей если все в нем поменялось?, так или иначе, пришлось прощаться с норой, ибо ручей был невсежизнеобеспечивающим. Потом — появилась Рацина. Я долго не могла вспомнить её точные слова. Я помнила только писк и то, что она говорила без остановки. Я злилась на себя. Я перебирала в голове наши разговоры, но они рассыпались, как старые листья. А потом я поняла: я помню не слова. Я помню, как она сидела у меня за шкиркой, да, возможно правильнее на загривке, но я имею ввиду всегда именно шкирку , ибо это жировая прослойка, а Рацина была за ней. Я помню, как она сказала «я полезу за тобой», когда я попала в клетку. Главу третью я переписывала трижды. Зоомагазин, белый свет, Энсто. Первый раз я написала её слишком злой. Я помнила клетку, помнила, как билась о прутья, помнила запах дезинфекции. Но когда я прочитала, поняла — это не про Энсто. Это только про меня. Я выбросила. Второй раз я написала её смешной. Я вспоминала, как Энсто говорил «апельсинка», как он подкалывал Рацину про «вкусненьких» (даже интересно, съедобность ли он имел ввиду..., хотя, ладно, не буду думать о том что он был мышефилом) . Получилось легко, но когда я дошла до места, где он остаётся один, я не смогла. Смех не склеивался с тишиной. Третий раз я просто села и написала, как было. Он лежал на боку, шутил. А потом, когда меня забирали, он наверняка завидовал в клетке. Я просто это написала. Главу четвёртую я написала быстро. Про Лёню, про доску с кнопками, про имя. Это было недавно, и всё ещё было смешно. Особенно как он угадывал «Жеркéма?», «Гепкева?», а я топала лапой, и сила удара зависела от того, насколько он приблизился. Когда он наконец сказал «Джеркема?», я моргнула. Я тогда впервые за много лет чувствовала себя не жалкой, не голодной, не испуганной. Я чувствовала себя собой. Писать об этом было радостно, я чувствувала себя человеком и когда я закончила, я прочитала всё от начала до конца. Получилось неровно, иногда странно, иногда слишком по-лисьи, иногда слишком по-человечески. Но это была моя жизнь. Я, Джеркема, лиса из норы, написала книгу о себе. Я позвала Лёню. Он сел за стол, я нажала носом на клавишу — и текст поплыл вверх. Он читал долго. Я сидела рядом, положив морду ему на руку, и ждала. Когда он закончил, он не засмеялся. Не достал телефон. Он просто посмотрел на меня и сказал: "Ты правда это написала... А-ХУ-ЕТЬ!", Я моргнула. Один раз. Леня: "Ладно, ладно, спокойно, Леня, вообщем, Джеркема, ты хочешь, чтобы люди это прочитали?". Я ткнула носом в клавишу с буквой «Д». Он улыбнулся. Кивнул. Потом взял ноутбук, создал новый документ и напечатал: «История о Самой Обычной Лисе; Author: Jerkema». Я смотрела на эти слова. И вдруг поняла, что они будут висеть в интернете, и люди будут их читать, и большинство подумает, что это шутка, а кто-то, может быть, один из десятков тысяч, задумается: "а что, если лисы действительно могут думать? Что, если они помнят воду, и голоса, и имена? Что, если они просто не умели раньше рассказать?" Хотя бред..., люди врятли способны в такое поверить не увидев в живую... и для конца я допишу последний абзац: я легла на свой коврик, положила голову на лапы и закрыла глаза. За окном шумел город, но мне казалось, я слышу ручей. Тот самый, из первой главы. Он всё ещё был где-то там, далеко, но теперь он звучал иначе — не как потеря, а как начало. ",И это то, как я стала собой."

ENGLORE:

Story about Just Another Fox:

Chapter One.

Jerkema was born in a burrow. In it lived her mother, and her mother's mother, and her mother's mother's mother, and so on – the burrow was not the deepest, in a side den where spring waters had brought dry sand and last year's leaves. The walls smelled of warm earth and milk, and outside, beyond the curved entrance, a stream sounded all the time. It ran over the stones twenty fox-jumps from the burrow, and Jerkema recognized its voice before she learned to distinguish the rustle of mice under the snow. She was three springs old now. She knew every bend of the stream, every snag where dead fish got stuck in autumn, and every flat stone from which it was comfortable to drink without wetting her belly. In the mornings, when the sun just touched the tops of the pines, Jerkema would come out of the burrow, stretch, arching her back so that her vertebrae cracked, and her first order of business was to go to the water. The stream was the beginning of the day. That summer was warm, but not dry. The mushroom smell of rot rose from the fallen pine needles, and every evening Jerkema heard a moose sigh heavily somewhere in the thicket as it came to drink. She drank at dawn, before lying down in the burrow, and again at dusk, when the world became gray-blue and cautious. The water smelled of mint, iron, and something distant that she could not yet name. On an ordinary day, of which there were most, Jerkema woke around noon because a sunbeam had broken through some fragments of earth or tangles of branches or something like that. Jerkema yawned, licked her nose, and lay there listening to the chickadees calling above the burrow. Toward evening, when the shadows lengthened and the earth began to give off a damp chill, she went out. She was in no hurry. First – check the old marks near the path that led to the spruce forest. The smell of urine left a week ago had faded, and Jerkema renewed it, squatting on her hind legs. Then – a slow walk along the edge, where last year's weeds stood like a wall, and below, in the dry grass, voles and rats rustled. Jerkema walked with her muzzle raised, and the wind brought her hundreds of memories and events: where a hare had run, where a fox from the neighboring territory had left its trail, where elderberries had ripened in the bushes. She did not always hunt right away. Sometimes she just sat on a hillock from which the stream was visible, and watched water striders dance on the shallows. Her ears caught sounds, and if somewhere in the field a vole gave a piercing squeak, she would get up and walk there with a measured, springy gait. Hunting was a familiar thing: freeze like a stone, listening to the ground, then a high jump – and BAM! voila, the prey is caught under her front paws. If she was lucky. But there would always be food because once in a while you get lucky. She ate on the spot, shaking the dirt from her fur, and drank from the stream already at dusk. The water was cold, clean, and after it she wanted to lie down and close her eyes. Jerkema returned to the burrow when the stars came out from behind the clouds, and tossed and turned in her bed for a long time before falling asleep. So went the most ordinary days of the most ordinary fox. The stream was unchanging. It knew her plans and goals better than she did. The first changes Jerkema felt not with her nose, but with her paws. She came to the watering place at her usual time, stepped onto the stone, lowered her head – and froze. The water smelled different. Not that living, green smell mixed with sand, but something sharp, foreign. Jerkema recoiled, sneezed. The water was clear, but on the surface, near the bank, there was a rainbow film shimmering like oil on a puddle after rain. She did not drink. She stepped back, walked along the stream upstream. There the smell was weaker, but still foreign. She found a place where water gushed from under the roots of an old birch, and carefully took a few gulps. The taste was strange – not bitter, not sour, but somehow empty, as if the water had been robbed of its essence. Jerkema snorted and went off to hunt. The next night she approached the stream again. The film had grown wider, and now it smelled not only of oil but also of something rotten, made by bald monkeys, that had no place and could have no place in the forest. She went around familiar spots: near the beaver dam the water stood murky with white flakes; at the riffle where the stones licked the bottom, the current carried brown foam. Jerkema tried to drink from a puddle on the path, but the puddle had dried up during the day. For the first time in three springs of her existence, she went to sleep without having drunk. Within three days the stream had become unrecognizable. The smell stung her nostrils even when Jerkema was in the burrow. She came out during the day, which was unusual for her, and stood at the entrance, twitching her nose. The water had turned from clear to murky, the color of... well, she didn't know what color that was back then, and a gray slime appeared along the banks. The water striders were gone. The little frogs that always sat at the water's edge were gone too. Jerkema stopped drinking from the stream. She found an old upturned root where rainwater collected in a hollow, but it was stagnant and bitter from rotting leaves. She licked dew in the mornings, wiping moisture from blades of grass, but that was not enough. Her tongue grew dry, and even her fur lost its softness. The food began to disappear as well. Mice, sparrows, voles appeared less often, and those that did appear smelled strange – their meat carried the same... chemical spirit as the water. Jerkema would drop her catch without finishing it. Once she found a dead muskrat on the bank. The creature was bloated and gave off such a stench that the fox backed away, covering her nose. Everything in the forest was changing. The birds stopped calling. The badger's tracks on the path vanished. Even the moose, crashing heavily through the thicket, now avoided the floodplain. Jerkema understood: her world was shrinking – that was probably the only thing she understood then. On the fifth day she heard a magpie's voice. The magpie chattered dryly, flew from branch to branch and kept crying out the same thing: "They're leaving! They're leaving!" Jerkema raised her head. The magpie was talking about the beavers, one of whom was named Duzhstperfetc. The old family that had lived in the dam for seven springs had left during the night, abandoning their lodges. Their stone-and-wood dam, once strong, was now leaking, and the stream was growing shallower. Jerkema approached the beaver lodge. The entrance was covered with cobwebs, and the water smelled of rot. She stood there, sniffing, and suddenly realized that she no longer wanted to stay here. The burrow that she had considered home, passed down from mother to mother, suddenly felt foreign. The smell of the threshold, where her own tracks had lain for years, was overpowered by that sweetish-chemical breath rising from the stream and crawling across the ground, seeping into every crack. She lingered for two more days. Her body weakened. Hunting brought no success: even the mice seemed to have left these parts. On the sixth day Jerkema came across another fox. The fox stood at the edge of the field, thin, with dull fur – Michnek – and looked toward the old road. They did not snarl at each other. The strange fox said with her body what words cannot express: "There is nothing left to divide here.", Jerkema returned to the burrow. The sun was setting, and the slanting rays lit the entrance, around which her own scent still lingered – familiar, dear. She walked around the burrow, sniffed every bush, every exit. Here she had first crawled out into the light, here she learned to catch grasshoppers, here she slept curled up in a ball when autumn winds tore the leaves away. In this place was all her past. But the water was gone. And without water, there is no one. Jerkema lay down at the entrance. At dusk, when the stream should have sounded especially clear, she heard only silence. And she understood that she would never hear its voice again. She stood up. Without looking back, she walked in the direction the magpies and rooks were flying – where clean water still remained. Beyond the forest, beyond the fields, beyond the place where the road turned toward the abandoned village. There, where she could start all over again. The burrow remained behind. The wind was already beginning to fill the entrance with dry grass, erasing the tracks, and in a week no one would have said that a fox named Jerkema had lived here. She walked all night, keeping to the shady side of the ravines, and when dawn broke in the east, she saw in the distance a gleam of water – real, living water, untouched by that invisible sickness that had killed her stream. Jerkema quickened her pace, though her paws throbbed and her stomach was empty. Ahead was new land. Ahead was hope. But deep inside, where foxes keep what they cannot forget, the voice of her native stream remained – the voice she would never hear again.

Chapter Two:

Jerkema had been walking for three days when her legs began to fail. Not that they wouldn't obey – they had simply turned into a foreign weight that she had to drag behind her body. Jerkema had not eaten since yesterday morning, except for two beetles dug out from under dry bark. In her stomach there was only a hollow emptiness that made her dizzy. The water she had seen at dawn turned out not to be a lake, but just a large puddle left after the rain. Jerkema drank, greedily gulping down the water (if you could call it water) with a slight taste of waste, and drank until the "water" ran out. Then she lay on the muddy bank, breathing heavily, watching the flying insects circle above the water. They looked like the ones that lived by her stream, but somehow different... Then came the fields. Jerkema did not like fields – there was nowhere to hide, and the wind swept away the smells too quickly; the wind there was generally uncomfortably fast. But the fields ended, a sparse aspen forest began, then a swamp with sour water that made her teeth ache, then again a forest, but a different one, something like a pine forest: the pines stood sparse, beneath them there were no bushes, no deadwood – only stiff grass that whipped her sides. Here the smell was cleaner. Not that sweetish-chemical spirit left behind, but ordinary forest smells – resin, mushrooms, dry earth. But the water was still far away. Jerkema found puddles and also a narrow stream that meandered between hummocks, but every time she lowered her head to the water, she felt that it was not right. Not her water. Not the one that smelled of mint and iron. On the fifth day of her journey, when the sun had already passed its zenith, Jerkema heard a squeak. Thin, insistent, it came from under a hazel bush where old leaves had matted into a dense carpet. She froze, pressed herself to the ground, her hind legs gathering for a jump. Hunger clenched her jaws on its own – her muscles remembered their job even before her brain could understand. And she instinctively jumped and struck the leaves with her front paws, and at that same moment a small gray body twisted out from under them – the fox did not cover it completely. Jerkema lunged forward, her teeth snapped a millimeter from a tail, but the prey had already darted aside, toward the roots. AND SUDDENLY... something squeaked from below: "Wait!", Jerkema froze; she was not yet used to her prey engaging in conversation. She tilted her head, flattened her ears, and stared into the dark space under the roots. The mouse said: "I didn't ask you to eat me," peeking out from behind a protrusion. She was small, even by mouse standards, with gray fur and beady eyes that looked at the fox with surprising calm. And she added: "Besides, I'm useful. Where are you going?", Jerkema did not know what to answer. Foxes don't talk to their food, and yet she was beginning to think – to think in a way that foxes are not usually capable of. After all, prey should not talk to a predator! And yet this mouse was speaking, and her voice was as insistent as the squeak that had made Jerkema jump. Jerkema said, surprised at herself for answering: "I'm looking for water.", "I know," the mouse stuck out her nose, twitched her whiskers. "Everyone is looking. From back there," she waved a paw in the direction Jerkema had come from, "everyone left. Now only death lives there.", Jerkema said uncertainly, as if lost in thought: "I know.", "And that way," the mouse turned her little face toward the thickets, "there is water, but little. And with every day, less. I am Racine. I know everyone here. And I know you – you walked for three days, drank at the puddle, slept under that old oak over there.", Jerkema grew alert. How could a tiny mouse know where she had slept? Racine said: "I am everywhere... Underground, there are more passages than there are paths above. I hear everything the roots say, that's why I'm Racine. And do you know what they say? The water is leaving. Not only where you were, but here too. And the farther you go, the worse it gets.", She paused and suddenly added: "And there's a beaver here. Duzhstperfetc. Have you met him?", Jerkema: "No, but the name sounds familiar.", Racine: "Familiar? That's what humans call déjà vu. He's crazy. He sits in his lodge and tells everyone that he knows everything in the world. About currents, about the weather, about how many branches will fall in a month. And he doesn't know a damn thing. He just chatters non-stop to seem smart. All he wants is for everyone to think he's the boss. But he can't even repair a dam properly – last spring half of his dam rotted because he 'knew' the rotten wood would last another year. It didn't.", Jerkema: "And what are 'humans'? Are they animals?", Racine: "They're something like bald monkeys.", Jerkema: "You could have just said bald monkeys...", Jerkema talked with Racine, and... the hunger receded. Not because she had eaten, but because that squeaky little voice, pouring out words without stopping, distracted her from the emptiness in her belly. Jerkema: "So did this beaver of yours leave too?", Racine snorted: "No, he stayed. He sits there and argues that the water will come back because he supposedly 'sees' everything. But the water won't come back. I can feel it underground – something happened upstream. The humans did something to the river. And now it's dying everywhere you go.". Jerkema lowered herself onto her paws; exhaustion hit her with renewed force. The mouse was talking about what she had feared: that her stream had not been killed forever, but that this death was crawling after her, like that chemical smell she had left behind, but which might be waiting for her ahead. Jerkema: "Show me where the water is.", Racine looked at her for a long moment, then nodded: "Follow me. Just don't eat me. I really am useful. I know which roots are where, where the mice live, and where there is only emptiness.". She slipped into the grass, and Jerkema followed, crouching low so as not to lose sight of the gray speck darting among the stems. The water was in a low spot where several small streams converged. It was not a lake or even a pond – just a large puddle left by the rains, but the water in it was CLEAN!!! Jerkema drank the coolness that spread down her throat, and for the first time in many days she felt that she might be able to stay here. There were a few other animals here: an old crow on a dry pine, a family of hares that kept their distance, and that same beaver – huge, with worn fur, sitting on a pile of branches and muttering to himself. Duzhstperfetc. Jerkema walked around him, sniffed the water, and decided the mouse had been right – this beaver was clearly... something. She dug a temporary burrow on the slope of a ravine, not far from the water, and lay down, curled into a ball. Racine settled somewhere nearby – Jerkema could hear her quiet squeaking and the patter of tiny paws, but she paid no attention. The mouse had been right: she was useful. She warned when strangers approached the water and showed where mushrooms grew after the rain that were safe to eat. But the days passed, and the water receded. At first slowly – Jerkema only noticed because the stone she drank from was farther from the water's edge each time. Then faster. After a week, only a muddy pit with a thin slurry at the bottom remained of the big puddle. Racine squeaked: "I told you – it's leaving. And that idiot beaver still believes it will come back. Yesterday he was telling the hares that he knows when the rain will come. He named the day and even the hour. It didn't come, of course.". Jerkema wasn't listening. She went hunting farther and farther from her burrow, but the mice and voles were themselves leaving the drying places. She only found beetles and the occasional lizard, which she caught on rocky slopes. Her fur lost its shine again, her ribs began to show through her sides. On the tenth day, the water was gone completely. Even the mud dried up, cracked, and became hard as stone. The hares left during the night – Jerkema saw their tracks heading east. The crow also vanished. Only she, Racine, and Duzhstperfetc remained, sitting on his half-ruined dam and muttering that "we just need to wait.". Racine said: "He'll die here. And you? Are you going to stay too?". Jerkema looked at the dry bed where water had been only recently. In her native stream, the water had also gone. Now it was leaving here too. And it seemed there was no place where she could stop. She said: "Let's go further.", They moved toward the sunrise, toward where, according to rumor, a large river flowed. Racine ran beside her, sometimes diving underground to check if other animals had reached the water. The journey was hard – the sun blazed so that the air shimmered above the ground, and even the shadows offered no relief from the heat. Jerkema drank from the rare puddles that Racine found under the roots of oaks, and ate whatever she could find: snails, worms, bitter berries from low bushes. On the third day of their journey, they heard a sound. Not the kind the forest was used to. It was a metallic grinding, a roar of engines and a cracking that made the earth tremble. Racine hissed: "Humans," and darted into the nearest hole. Jerkema froze. She had seen humans before – from a distance, when they came to the stream. But those were rare, cautious humans. But here... the smell of iron, burnt oil, and strange sweat overpowered everything else. And then she saw the trees falling. Huge machines were going through the forest, felling pines one after another. Jerkema ran, ran and ran without looking back. She didn't know where – just away from that sound, that smell, that death. But the machines were everywhere. They had surrounded a section of the forest, and wherever she turned, she ran into a wall of falling trunks and human shouts. She darted among the fallen trees, her paws slipping on sawdust and needles, her heart racing. At some point she saw an opening – a narrow gap between two still-standing pines – and she dashed toward it. The ground disappeared from under her paws. Jerkema fell into a hole, hit her side against hard walls, and before she could understand what had happened, a metal door clanged shut above her. She jumped up, hit her head on the mesh, recoiled, and dashed around the cramped space. It was a cage – sunk into the ground, with a metal floor and walls of thick wire. Jerkema threw herself against the bars, gnawed at them, scratched the floor until her teeth ached and her paws were bloody. But the cage did not give way. From above, over the edge of the pit, a face appeared. A human looked at her without fear, without malice – just looked at her as if she were a thing he had found. His words were barely audible, but they were something like: "Alive, skinny. But alive.", Jerkema pressed herself into the corner, her back against the cold metal. Her world, which had been shrinking day by day, suddenly became the size of this cage. Above, somewhere far away, a magpie chattered. But now its voice promised nothing but the truth that Jerkema already knew: "Caught! Caught!", And little gray Racine, left above, could only run around the edge of the pit and squeak in helplessness, because even the most useful mouse cannot open a cage that humans have closed. Jerkema lay down on the cold floor, curled into a ball, and closed her eyes. She did not know what would happen next. She only knew that her stream remained somewhere far away, the water had gone, the forest had fallen, and now she was here, in this cramped iron box, where there was no sky, no earth, not even the right to be afraid. 

, and so begins the third chapter of Jerkema's story. She woke up from the light. White, even, unlike anything else – the kind of light that never existed for a second in the forest, not even on the brightest noon. Jerkema opened her eyes and saw above her not the sky, but a white surface with lamps, from which nothing emanated. Jerkema was lying on something hard and cold. The air smelled of strange animals, disinfectant, and dry food. The thing she had fallen into turned out not to be a pit, but a transport cage – a box with iron walls and a mesh door – but now the door was open, and the box itself stood inside a larger, more spacious enclosure. Jerkema cautiously stuck out her nose. There was a glass wall, behind which people moved. She tried to jump up, but her legs wouldn't obey. Someone had injected her with something while she was unconscious – her muscles felt like cotton, and her head was heavy. Jerkema pressed herself against the back wall... a second, a minute, an hour, two... "She's come around," came a voice from somewhere to the right. The voice was male, a bit hoarse, with a slight mockery. Jerkema turned her head and saw a fox in the neighboring cage. He was larger than her, with red fur, worn in places, and he looked as if the world owed him everything. He lay on his side, hooking a paw through the bars, chewing on a piece of straw. He introduced himself: "Ensto. – You're new, I see. And what's that you've got there?" He nodded downward, and Jerkema, following his gaze, saw Racine. The little gray mouse sat in the corner of the cage, ears flattened, trembling. Jerkema breathed out: "How did you get here?", Racine squeaked: "I followed you. I thought if I can get anywhere underground, I could get into that thing of theirs. But they lined it with iron on all sides. And they... caught me too.", Ensto: "And rightly so. You two look... how should I put it... edible.", Jerkema was startled: "What?", Ensto grinned, baring his fangs: "Just kidding, just kidding. Or am I? ... Around here, we're not supposed to eat each other. The owner feeds us. It's crap, but you don't go hungry. And you," he turned his gaze to Racine, "little one, but cute. Appetizing too, no less – you're just all...". Racine squeaked: "Back off. I'm useful, actually. I'm learning the human language.". Ensto: "Language? Why learn language? It's right under your nose! In your mouth!", Racine: "Not that language – the one they speak, not the one they speak with. The human speech language. I used to live underground near their houses; you hear all sorts of things there. And here they walk right in front of me, yapping all day long. I already understand some of it.", Ensto snorted: "And what do they say? That we're beautiful and want to eat?", Racine peeked out and squeaked: "Not only that. They talk about prices. About who is worth what. And also... they often repeat one word. 'Someone.' As if they're always looking for someone.", Ensto: "Someone... Sounds like a name. Maybe that's the one who'll buy everyone here.", Jerkema said nothing. She listened to herself: the pain in her side had subsided, breathing was easier. Behind the glass wall, someone walked by – a child who pressed his nose to the glass and started shouting something. She flinched, but Ensto didn't even twitch an ear. Ensto: "You'll get used to it. First days are scary, then boring. And then you start listening because there's nothing else to do. And in time..." he squinted, "in time you start to understand.", Jerkema didn't believe him. How could you understand a creature that doesn't speak with its nose or its body, but with some incomprehensible sounds? But after a few days she noticed that the words people repeated most often began to mean something. "Look" – when a person looked at her and pointed. "Quiet" – when she sat still and the person walked away from the cage. "Food" – when the door opened and pellets were poured into the bowl. Racine was right: the language had a system. Jerkema caught intonations, repetitions, connected sounds to actions. She could not have uttered a single word herself – her throat wouldn't obey – but she understood more and more. Ensto treated her studies with mockery. He lounged in his cage: "You think if you learn their drills, they'll let you go? ... No, red one. They'll keep you until this mysterious SOMEONE pays up.", Racine repeated: "Someone... there it is again, everything comes down to him...". Suddenly Jerkema realized: "It's not a name..." She lay with her nose pressed to the mesh, watching people wander between the rows. "It's... how they talk when they don't know who exactly. Like our 'somebody.'", Ensto raised an eyebrow: "Wow. You're not stupid, Orangey. Maybe you really will learn soon. Then you can tell me what they think about us.", Jerkema: "Don't call me Orangey!", In her head were thoughts like: "Words were like pebbles she stacked one by one in her mind. Sometimes she caught whole phrases: 'This fox has been here a long time, we should feed her better,' 'She has smart eyes, look how she looks.' And then something strange happened inside her – not fear, not hunger, but something like that feeling she cannot describe: maybe it was hope, maybe nostalgia, maybe something else – I don't remember anymore what she felt.". Months passed. Jerkema now knew almost all the words people said about her. She could distinguish their gaits, their breathing, even the smell of their moods. She waited. Not for food – for that "someone" that people kept talking about and that Ensto laughed at. Speaking of him – during this time he had become her only interlocutor, not counting Racine, who constantly squeaked under her sides. He was talkative, sharp-tongued, and seemed afraid of nothing. When the day ended and the lights in the store went out, he would say: "You know, you still look tasty, Orangey. And your mouse too. If they let us out, I'd probably eat you.". Jerkema and Racine: "You've said that a hundred times already!", Ensto: "And I'll say it a hundred times. You're attractive. Very.". Jerkema: "Ensto, you said yourself that we don't eat each other here.". Ensto: "I said. But if it weren't for the rule – I'd be the first to jump on you.". Jerkema wasn't offended. She had grown used to his manner of speaking – it was a game, a way to pass those days behind the glass. Sometimes she even began to play along: "They say you're old and have worn out your fur.". Ensto: "That's slander. I just know a lot. I've had three owners before I ended up here. And I was the best everywhere.", Jerkema: "The best at what?", Ensto: "At being a fox. They loved me. Fed me by hand. And you? Nobody takes you because you're skinny and wild. Who needs you?", Jerkema: "Then why, if you were tame, are you in a cage now?", Ensto: "Got lost and lost my collar.", Many months passed, and people only looked at Jerkema. They approached, talked to each other, but left. She didn't know what put them off – whether it was her gaze, in which people read something of their own, or her very stillness when she froze watching them. But one day she heard footsteps that were different from all the others. Unhurried. He stopped in front of her cage and stood still. Jerkema raised her head. A young man. Young, with hair falling over his eyes, and hands in the pockets of his jacket. He didn't point, didn't speak loudly to the seller. He just looked. For a long time. Then he squatted down, and his face was level with her nose: "Angry, huh? Or just tired?", Jerkema didn't know how to answer, and she still couldn't. But she looked at him, and he looked at her, and in his eyes there was none of what she was used to seeing in people behind the glass. No appraisal, no "how much does it cost," no "should I take it or not." There was something else. Maybe it was curiosity. Buyer: "I'll take her.", Seller: "This one? She's been here over a year. Wild. No one wanted her.", Buyer: "I'll take her.", In the cage opposite, Ensto stirred. He got up, walked to the bars, and said quietly, so only Jerkema could hear: "Well, Orangey. Good luck.", The seller was already opening the door, and the young man reached out his hands. Jerkema dug her claws into his jacket as he lifted her, and felt Racine hop onto her back as easily as ever: "I'm with you. Everywhere.", The young man asked the seller something about food, about vaccinations, about where to put the carrier. Jerkema wasn't listening. She looked at Ensto through the glass. He sat in his cage, turned to the wall, and now he didn't seem like an old chatterbox – just a red lump left alone. Then came the street. Cold air that smelled of gasoline and wet asphalt, and the car that swayed gently as the young man put the carrier on the back seat. Racine sat on Jerkema's scruff and was silent. For the first time in all this time. Jerkema closed her eyes. She thought, thought about everything, about the words of humans, about why she understood them, even though according to the words of people reading magazines: "foxes don't think, they only have instincts, because... they're animals, they can't understand humans." And Racine sat behind her scruff and was silent.

The fourth phase of Jerkema began:

The buyer's name was Lyonya. Jerkema learned that name on the third day, when his mother called and he said into the phone: "Yes, Mom, I bought a fox. No, she doesn't bite. Yes, I'm an idiot, I know." He was young, lived alone in a first-floor apartment, and the smells were extremely unfamiliar for a fox – cheap coffee and something sweet that he was constantly chewing. Jerkema sat in the carrier for the first minutes when he brought her home, watching him open the door. Racine hid in her fur behind her scruff – a small gray lump that Lyonya hadn't noticed yet. He said: "Well, Barsik, come out." "Barsik," he repeated and clicked his tongue. "Here, kitty-kitty.", She came out because the carrier was cramped, and slowly walked around the room. Everything here was extremely unfamiliar: a carpet that smelled of dust, a sofa with a sagging middle, a table covered in papers. Lyonya looked at her with adoration. He didn't understand that she heard every word he said, distinguished when he said "how beautiful" from "we should feed her.", On the second day he noticed Racine. "What the hell is that?!" he yelled when the mouse darted out from under the sofa and ran over his slipper. He grabbed a physics textbook. Jerkema jumped up, darted between him and Racine, and froze, ears flattened. She looked up at him and didn't growl – she just stood there, blocking the mouse with her body. Lyonya lowered the physics textbook. Lyonya: "Yours, huh? Barsik, that's a rat. You can't keep rats in the house.", Jerkema didn't move. She looked him in the eye, and he suddenly squatted down, scratched the back of his head, and said: "Alright, screw it. But if she eats my socks... I'll throw you both out.", Racine squeaked under the bed all night: "Did you see that? Did you see? He almost killed me! And you saved me!", Jerkema didn't answer. She lay on the bedding that Lyonya had put in the corner and thought. He had named her Barsik. To him, she was just a fox that could be named like a cat. She didn't know how to tell him that that wasn't her name. After a week, Fruity appeared in the house. That's what Lyonya called the cat that came in from the street, temporarily claimed the territory around the refrigerator, and left when he got bored. Fruity was old, with worn fur and insolent eyes. He came in through the window, walked to the bowl that Lyonya put on the floor, and ate, smacking loudly. "He likes soup with steam," Lyonya said, pouring warm broth for the cat. Fruity glanced at Jerkema but didn't bother her. Once he came up to her, sniffed her, and gave her a look that said everything without words. Jerkema didn't intrude. She had enough of what Lyonya gave her. But the main event happened on the twelfth day. Lyonya was sitting at the table, drinking coffee and looking at his phone. Then he suddenly stood up, rummaged in the closet, and pulled out a board with colored squares. He set the board in front of Jerkema: "I've been wanting to try this for a long time. It's for dogs, but you're almost a dog, right? Barsik, you're almost a dog.", Each square had a sticker with a word and a picture: "FOOD", "WHY", "WATER", "WALK", "ASK", "WHAT?", "PLAY", "MORE", "POOP", "YOU", "NOT". Lyonya pressed one, and the board played a recorded audio: "FOOD." He pressed another: "WATER." Lyonya: "Come on... Show me what you want.", Jerkema looked at the board. She understood all the words, but she didn't know how to make the board say them. She poked her nose at "WATER" – the board beeped. Lyonya laughed, poured her a bowl. Then she poked "WALK". Lyonya opened the window and let her out onto the balcony. She sat there, looking at the buildings, and thought: this isn't it. Not the forest, not the stream. But Lyonya was trying. After a few days she understood how the board worked. She understood that she could press more than one square, and the board would combine them into a sentence. She pressed "WATER", then "MORE", then "ASK". Lyonya's eyes widened: "You... you did that on purpose?" She pressed more: "PLAY", "NOT", "WALK", "YES". Lyonya cracked up. He laughed so loudly that Fruity jumped off the windowsill and left offended. Then Lyonya took out his phone, filmed Jerkema pressing the buttons, and posted it online: "Look, what a funny fox I have, just like those videos of animals with self-awareness.", Jerkema watched him type. She saw the word "funny". She saw the word "animals". She saw the word "self-awareness" – which people use when they laugh at something that can't possibly be true. She stamped her paw. Once. Twice. So loudly that Lyonya looked up. Lyonya: "What do you want, Barsik?", She looked at him, and in her head a sentence formed that she couldn't say. Not because she didn't know the words, but because the board didn't have letters or names, only basic words like "FOOD", "WATER", "WALK", "PLAY". So she turned away and went to the corner. The next day she jumped onto his table. He was writing something in a notebook – with a pen, blue ink that smelled of plastic and metal. Jerkema watched his hand move, how letters formed into words, how words became thoughts frozen on paper. She understood that this too was a language. Not a sound language, but a drawn one. One that could be left behind. Racine helped her, because Racine remembered the letters from the magazines people read at the pet store – only here they were a little different, not printed. Lyonya went to the kitchen for coffee, and she was left alone with the notebook. She took the pen in her teeth – awkward, heavy, ink dripped onto her tongue. She pressed the paper with her paw and tried to trace the first letter. It came out as a crooked line, like a stick. Then a second. Then a third. When Lyonya returned, she was sitting on the table, and in front of her lay the notebook open to a blank page. On it was written, clumsily, smudged, almost unreadable: "I wa – gxErK--EWA, Ol hE BAoçN~", Lyonya froze. He looked at the paper, then at her, then at the paper again: "This is...", Jerkema looked at him. She waited. She didn't know what would happen next – laughter, a scream, another video online. But Lyonya suddenly sat down on a chair, put his phone face down, and said quietly: "Zherkeva?", Jerkema stamped. Lyonya: "Gepkeva?", Jerkema stamped harder. Lyonya: "Zherkema?", Jerkema stamped softer than the first time. Lyonya: "Zherkéma?", Jerkema stamped even softer – he was close. Lyonya: "Jerkema?", Jerkema finally blinked. Lyonya looked at her for a long moment, then smirked, but not the way before – somehow differently. Lyonya: "Jerkema, then," he said. "And I've been calling you 'Barsik'." He reached out his hand, and she cautiously touched her nose to his palm. Racine peeked out from behind her ear and squeaked so quietly that even Lyonya didn't hear: "Well, finally."

For special lovers, dedicated to how I created this book about myself: In the spring, when Jerkema was five springs old, Racine died. It happened quietly – the mouse curled up in a ball in the corner behind the bookshelf, and in the morning Jerkema found her cold. Lyonya wanted to throw the little body in the trash, but Jerkema lay down in front of the door and didn't move until he took a little shovel and buried the mouse in the yard, under an old bush of forget-me-nots. "Okay, Jerkema... okay.". Racine was old. She had lived longer than mice are supposed to, and Jerkema knew that. But knowing and feeling are different things. After Racine's death, the apartment became quiet. Fruity stopped coming – whether he died, maybe he was hit by a car, maybe someone took him in, or maybe he just went far away – and Lyonya didn't even notice exactly when Fruity stopped coming. Jerkema was left alone among humans. In those days she began to read. Lyonya noticed that she would sit for a long time by the bookshelf, running her nose along the spines. He thought she was interested in the smell. He didn't know that she could already distinguish letters – the ones in the books were printed, like those in the magazines at the pet store that Racine had remembered. At first Jerkema only recognized the titles: "Forest", "Animals", "Water". Then whole sentences. Then pages. Reading was hard for a fox. The books were not at eye level, and her paws didn't turn the pages the way she wanted. But she learned to press the book to the floor with her front paws and run her nose along the lines. Lyonya once caught her at it, stood there, scratched his head, and said nothing. He only bought her a soft rug later. By seven springs she was writing more clearly. Not beautifully, but Lyonya could make it out. She wrote short notes on scraps of notebooks: "WANT FISH", "OPEN BALCONY", "FEELING SADDD". Lyonya kept them in a shoebox. Sometimes he showed them to his friends, and they laughed: "Come on, you wrote that yourself, joker." Lyonya didn't argue. He just put the notes back. But the real breakthrough was the laptop! Lyonya bought a new one and left the old one on the table. Jerkema watched for a long time as his fingers ran over the keys, as letters appeared on the screen. One night she stood on her hind legs, leaned her front paws on the edge of the table, and poked her nose at the keyboard. An "a" appeared on the screen. She tried again – "b". Then "v". That's how she learned to type. With her nose. Slowly, letter by letter, erasing mistakes with accidental touches. By ten springs she could type whole sentences in a minute. By twelve springs she stopped speaking about herself in the third person. It didn't happen suddenly. Just one morning, when Lyonya had gone to work, I sat down in front of the laptop, opened a blank document, and typed: "I want to write a book." I looked at those words and understood that they were true. Not "Jerkema wants," but "I want." I wrote for a long time – all spriYng and all summer, even part of autumn. I remembered. I remember how I began to write the first chapter. I lay on my stomach in front of the laptop, and the light from the window fell on the keyboard. I closed my eyes and imagined the burrow – the very first one, the one in which I first opened my eyes. The walls smelled of warm earth and milk. I remembered how my mother licked my nose when I squeaked. I remembered how in the side den the spring brought sand and leaves, and that smell of rot mixed with the smell of the stream. The stream. For a long time I couldn't find the words to make it sound the way I heard it. I tried: "babbled", "ran", "sang", "trindled" – none of it was right. In the end I wrote: "it sounded." Because it always sounded, because that's the simplest explanation, even though what I remember cannot be put into words. Even when I slept, even when I hunted, even when I thought I wasn't listening – it was the background of everything. I remembered every stone, every flat stone from which it was comfortable to drink without wetting my belly. Every bend where the water lingered and became deeper. I wrote those words, and they came out dry, like the earth I walked on later. Dry and precise. That's how I remembered it. Then I tackled the second chapter. About the drought. That was hard. I didn't want to remember how the water smelled of chemicals, how my tongue dried, how I dropped my prey because the meat carried that same foreign taste. But I forced myself. I remembered sitting on the bank and watching the reflections on the stream. How the fish swam with the current, then the current gradually slowed, then the smell changed, then the color, and finally the sound – was it still the same stream if everything about it had changed? One way or another, I had to say goodbye to the burrow, because the stream was not a lifeline. Then Racine appeared. For a long time I couldn't remember her exact words. I only remembered the squeaking and that she talked nonstop. I was angry at myself. I went over our conversations in my head, but they crumbled like old leaves. And then I realized: I don't remember the words. I remember how she sat behind my scruff – yes, maybe it's more correct to say "on my scruff," but I always mean the scruff, because it's a fatty layer, and Racine was behind it. I remember how she said "I'll follow you" when I got caught in the cage. I rewrote the third chapter three times. The pet store, the white light, Ensto. The first time I wrote it too angry. I remembered the cage, remembered throwing myself against the bars, remembered the smell of disinfectant. But when I read it, I understood – that wasn't about Ensto. That was only about me. I threw it away. The second time I wrote it funny. I remembered how Ensto said "Orangey," how he teased Racine about being "tasty" (I wonder if he really meant edibility... well, okay, I won't think about him being a mouse-phile). It came out light, but when I got to the part where he is left alone, I couldn't. Laughter didn't glue together with silence. The third time I just sat down and wrote it as it was. He lay on his side, joking. And then, when I was taken away, he was probably envious in his cage. I just wrote that. The fourth chapter I wrote quickly. About Lyonya, about the button board, about the name. It was recent, and it was still funny. Especially how he guessed "Zherkéma?", "Gepkeva?", and I stamped my paw, the force of the blow depending on how close he got. When he finally said "Jerkema?" I blinked. That was the first time in many years that I felt not pitiful, not hungry, not scared. I felt like myself. Writing about it was joyful – I felt human. And when I finished, I read everything from beginning to end. It came out uneven, sometimes strange, sometimes too fox-like, sometimes too human-like. But it was my life. I, Jerkema, a fox from a burrow, wrote a book about myself. I called Lyonya. He sat down at the table, I pressed the key with my nose – and the text scrolled up. He read for a long time. I sat beside him, my muzzle on his hand, and waited. When he finished, he didn't laugh. He didn't take out his phone. He just looked at me and said: "You really wrote this... Holy shit!". I blinked. Once. Lyonya: "Okay, okay, calm down, Lyonya. So, Jerkema, do you want people to read this?". I poked my nose at the "Y" key. He smiled. Nodded. Then he took the laptop, created a new document, and typed: "The Story about Just Another Fox (SaJAF); Author: Jerkema.". I looked at those words. And suddenly I understood that they would hang on the internet, and people would read them, and most would think it was a joke, but someone – maybe one in tens of thousands – would wonder: "What if foxes really can think? What if they remember water, and voices, and names? What if they just didn't know how to tell it before?". Although it's nonsense... people are hardly capable of believing that without seeing it in person... And for the end, I will write one last paragraph: I lay down on my rug, put my head on my paws, and closed my eyes. Outside the window the city was noisy, but I thought I could hear the stream. The same one from the first chapter. It was still there somewhere, far away, but now it sounded different – not like a loss, but like a beginning.

   , "And that is how I became myself."