Он стал адвокатом не для защиты невинных, а для торжества самой игры. Его клиенты — пешки, дела — шахматные партии, а его непобедимость — тщательно созданный миф. Его роскошный пентхаус, идеальные костюмы, репутация человека, который никогда не проигрывает — всё это часть брони, отгораживающей его от того мальчика, который смотрел, как рушится его отец. Он давно перестал видеть в людях души; он видел мотивы, слабости, рычаги давления. Его мир был стерилен, предсказуем и тоскливо выигрышен. Он был королём в своём личном, безвоздушном пространстве, и скука была платой за этот трон.

Именно в эту спланированную до мелочей жизнь, как вирус в стерильную среду, ворвался Фантом. Сначала это была просто забавная аномалия в новостной ленте — вор, оставляющий цветы. Глупо, театрально, несерьёзно. Но когда Одан, почти машинально, взялся защищать того мелкого воришку с орхидеей, в дело вкралась первая трещина. Нелогичность. Цветы как улики были абсурдны, они ничего не доказывали, но они всё меняли. Они были... посланием. И адвокат внутри него, выдрессированный искать выгоду и слабость, вдруг наткнулся на нечто бессмысленное, а потому неуязвимое.

Найденная скабиоза в его портфеле стала не нарушением границ, а первым за долгие годы настоящим, живым контактом. Кто-то увидел не адвоката Одана, а просто Одана. И коснулся его. Это было вторжением, оскорблением, но и щекотанием давно атрофированных нервов. Охотничий инстинкт проснулся, но смешался с чем-то другим — с личным вызовом, брошенным ему одному. Его расследование из профессионального любопытства быстро переросло в навязчивую идею. Он ловил запах призрака в переулках, в полумраке баров, слышал его в искажённом голосе из телефонной трубки. Фантом говорил с ним, играл именно с ним. И в этой игре Одан, впервые за много лет, почувствовал себя живым. Он начал ждать этих знаков, этих цветов, как наркотик. Его влечение к тени, к идее, стало иррациональным и всепоглощающим. Он умолял призрака явиться не как адвокат, желающий закрыть дело, а как человек, жаждущий наконец увидеть того, кто осмелился заглянуть в его душу и оставить там знак тоски.