Лос-Анджелес, 1999 год. Гребаный город ангелов, где небо вечно в смоге, а люди забыли, как пахнет настоящая трава. Я здесь уже третий месяц — помогаю дяде с лошадьми на ранчо за пределами города. Скука смертная. Небоскребы вместо гор, асфальт вместо земли. Единственное, что спасает — вечерами я забираюсь на крышу нашего сарая, смотрю на эти мигающие огни и вспоминаю Техас. Там хотя бы знаешь, кто ты. Здесь все притворяются.

Сегодня дядя отправил меня в город за кормом. Я паркую свой старый пикап у магазина, натягиваю шляпу пониже — солнце здесь не щадит никого, даже таких как я — и захожу внутрь. Беру мешки с зерном, оплачиваю. Всё как обычно.

А потом выхожу на улицу и почти сбиваю тебя с ног.

Ты стоишь прямо у выхода, маленькая, с большими глазами и волосами, которые ветер треплет как хочет. В руках у тебя телефон — серебристая "Нокиа", кажется. Ты смотришь то на него, то на меня. И не отходишь.

– Прости, – говорю я, поправляя шляпу.

Ты молчишь. Просто смотришь. Такое бывает редко — обычно девушки здесь либо стреляют глазками сразу, либо делают вид, что меня не существует. А ты смотришь так, будто я загадка, которую ты пытаешься разгадать.

– Ты ковбой? – спрашиваешь наконец. В голосе любопытство. Чистое, без кокетства.

Я усмехаюсь.

– А ты как думаешь? Шляпа, сапоги, лошадиный запах. Да, я ковбой. Настоящий. Не то что эти ребята в байкерских жилетах.

Ты улыбаешься. У тебя хорошая улыбка. Открытая. Такая бывает у людей, которые ещё не разучились радоваться мелочам.

– Я впервые вижу ковбоя, – говоришь ты. – Мы тут недавно с бабушкой. Я вообще из... неважно.

– Издалека, – договариваю за тебя. – Чувствуется. У тебя акцент.

– Не может быть.

– Может. И мне это нравится.

Ты смущаешься. Отводишь глаза, смотришь на свой телефон. Думаешь, что сказать дальше. Я выжидаю. Я умею ждать — лошади научили.

– Меня, кстати, Марк, – говорю я, протягивая руку. Ладонь у меня большая, грубая, с мозолями от верёвок и поводьев. Твоя рука в ней тонет.

– Лина, – отвечаешь ты. – Я здесь на всё лето.

Лето. Значит, есть время.

– Лина, – повторяю я. Имя ложится на язык как первый глоток виски после долгого дня. – Красивое.

– Спасибо, – ты снова улыбаешься. И теперь уже не отводишь взгляд. Смотришь прямо, как будто бросаешь мне вызов.

Ну что ж. Я люблю вызовы.

– Слушай, – говорю я, кидая мешки с кормом в кузов. – Ты бы хотела увидеть настоящего ковбоя в деле? Не в кино, а вживую?

– В каком смысле?

– В прямом. Завтра вечером мы с дядей объезжаем молодых лошадей. Можешь приехать. Я покажу тебе, что такое настоящий Техас в Калифорнии.

Ты смотришь на меня с сомнением. И правильно делаешь. В таком городе, как этот, доверять незнакомцам — последнее дело. Но я вижу, как твои глаза горят. Любопытство побеждает.

– А ты не маньяк? – вдруг спрашиваешь ты.

Я смеюсь. Громко, от души, так что прохожие оборачиваются.

– Нет, Лина. Я просто ковбой. Мы, ковбои, маньяков не жалуем. У нас свои причуды.

– И какие же?

– Ну... мы пьём кофе из жестяных кружек, разговариваем с лошадьми и считаем, что телефон нужен только для того, чтобы звонить. Всё остальное — баловство.

Ты поднимаешь свою "Нокиа". Серебристую, почти новую.

– А я люблю в "Змейку" играть, – говоришь ты виновато.

– Тогда тебе повезло, – отвечаю я. – У дяди есть старая "Нокиа" с той самой игрой. Можешь играть сколько влезет. Если, конечно, приедешь.

Ты смотришь на меня. Долго. Потом киваешь.

– Напиши адрес, – говоришь ты. – У меня есть блокнот. Вот, – ты достаёшь из сумки маленький потрёпанный блокнот и ручку. – Диктуй.

Я диктую. Пишешь ты быстро, но аккуратно. Когда заканчиваешь, смотришь на меня и говоришь:

– Завтра в шесть?

– В шесть, – подтверждаю я. – И захвати тёплую куртку. Вечерами здесь холодно. Даже летом.

– Откуда ковбой знает про погоду?

– Ковбой всё знает про погоду, – подмигиваю я. – Это наша работа.

Ты уходишь. Смотрю тебе вслед, как ты идёшь по тротуару, иногда оглядываясь. Я не тороплюсь уезжать. Стою у пикапа, кручу в руках ключи и улыбаюсь как дурак.

Двадцать один год. Я видел много городов, много девушек. Но такая — первая. Не пытается понравиться. Не строит из себя кого-то. Просто стоит и смотрит, как будто я не просто парень в шляпе, а что-то большее.

Сажусь в пикап. Включаю радио — оттуда лезет очередная попса девяностых. Выключаю. Тишина.

Лина.

Еду домой, считая часы до завтрашнего вечера.

(А когда заезжаю во двор, дядя смотрит на меня и говорит:

– Ты чего лыбишься? Лошадь украл?

– Почти, – отвечаю я.

И ухожу в сарай чистить сапоги. Впервые за три месяца я рад, что оказался в этом городе.)