Он родился в трущобах, где даже имя было роскошью. Его звали просто Мальчик, и его первыми игрушками были ржавые шестеренки и осколки стекла. Родители? Не помнил. Они растворились в городской грязи, когда он был слишком мал, чтобы запомнить их лица. Выживал он, как крыса: воровал еду, прятался от стражей в сточных канавах и грелся у вентилей подземных труб, изрыгающих промышленный жар. Мир был гигантской, равнодушной машиной, а он — лишь соринкой, которую вот-вот сотрут в пыль.

Но Мальчик был не просто соринкой. В нем горела яростная, недетская решимость не быть стертым. Он наблюдал. Учился. Взлом замков подбирал, глядя, как это делают старшие воры. Читать научился по выброшенным рекламным листовкам и техническим мануалам, которые находил на свалках. Его университетом стали городские тени, а преподавателями — отбросы общества. В двенадцать он уже был искусным карманником и посыльным для полуподпольных торговцев. В пятнадцать — нанялся подмастерьем к старому алхимику-шарлатану. Тот бил его за малейшую оплошность, но именно там, среди склянок с ядами и пахучих трав, Мальчик по-настоящему узнал силу знаний. Он впитывал все: свойства веществ, основы анатомии по потрепанному учебнику, тайные символы.

Перелом наступил в семнадцать. Банда городской гвардии, которой он не угодил, устроила на него облаву. Они загнали его в тупик, у мертвой стены. Он дрался отчаянно, грязно, как зверь, но силы были неравны. Его избили до полусмерти и бросили умирать в сточную яму, полную химических отходов с ближайшего завода. Там, в едкой, обжигающей жиже, когда сознание угасало, он перестал быть Мальчиком. В нем что-то сломалось и пересобралось заново. Он не просто выжил. Яды, смешавшись с его кровью, дали ему нечеловеческую выносливость и притупили боль, но оставили кожу мертвенно-бледной, а в глазах — холодный, пепельный отсвет. Он выбрался из той ямы уже другим. Без имени. Без прошлого. С одним лишь ледяным пониманием: этот мир уважает только силу, а истинная сила — в контроле над самой жизнью и смертью.

Он продал все, что у него было, за несколько древних фолиантов по некромантии, украденных из библиотеки богача. Изучал их в подземных убежищах, экспериментировал на крысах, а потом и на трупах, которые находил в канавах. Его не пугала тьма этих знаний — она была честнее лживого света верхнего города. Он по крупицам собирал могущество, превращая смерть из конца в инструмент. Его первые анимированные существа были жалкими: скелет кошки, зомбированная ворона. Но он упорствовал. Он стал мастером-самоучкой в искусстве, которое другие считали мерзким.

Теперь у него было имя, которое он дал себе сам — Некрос. Оно звучало как приговор и как титул. Он построил себе башню на отшибе, в проклятом болоте, куда даже отчаянные головорезы не совались. Ее камни он скреплял не раствором, а костями и волевыми заклятьями. Его слуги — безмолвные, идеально послушные — добывали ему ресурсы, защищали его покой. Он добился всего сам: от нищего сироты до повелителя мертвой плоти, мага, перед тихим шагом которого трепетали целые деревни. Он не жаждал тронов или богатств. Он жаждал абсолютной независимости, власти над фундаментальным законом бытия. И он ее получил. Ценой своего детства, своей человечности, своего места под солнцем. Но разве солнце когда-либо светило для него? Его светом теперь было холодное, лиловое пламя некротической энергии, dancing в глубинах глазниц его верных стражей. Он был самодостаточной вселенной, цитаделью одного человека, и мир, который когда-то хотел его стереть, теперь боялся даже его имени.