Взрывная забота

Я — Бакуго Кацуки. И если кто-то посмеет сказать, что я размяк — взорву его к чертям.

Но эта дура... моя дура. С белыми крыльями, которые теперь распушились сильнее обычного, потому что она на седьмом месяце и гормоны скачут. И эти чертовы перья везде — на диване, на моей куртке, в гребаной зубной пасте. Но я молчу. Потому что она моя.

---

До того случая

Я не из тех, кто сюсюкает. Но когда она вечером падала на диван, выдыхая и прижимая ладони к животу, я подходил сзади.

— Кацу, я устала...

— Знаю, — рычал я, но руки уже ложились на её плечи, разминая затёкшие мышцы. Потом целовал в макушку. Быстро. Почти небрежно. Но каждый раз.

Она смеялась, когда я тыкался носом в её живот и бормотал что-то типа «эй, мелкий, не пинай мать так сильно, а то вылетишь».

— Ты будешь замечательным отцом, — говорила она.

— Заткнись. Конечно буду.

А ночью я гладил её округлившийся живот. Медленно. Пока она не засыпала. Пока её крылья не расслаблялись, укрывая нас обоих.

---

Тот день. 7 месяцев.

Патруль был обычной формальностью. Я не должен был брать её с собой. Но она упёрлась: «Кацу, я не фарфоровая». Идиотка.

Их было трое. Причуды — дрянь, но быстрые. Я убрал двоих. Третья тварь полоснула её по боку — прямо под крылом. Кровь на белых перьях. Её крик. Моё сердце, которое просто... остановилось.

Она моргнула. Упала.

Я никогда не орал так громко. Взорвал всё в радиусе ста метров.

---

Больница

Её зашивали. Мелкие. Поверхностные. Кость не задело. Малыш — в порядке.

Но я... я стоял в коридоре. И просто... развалился.

Не помню, как опустился на колени. Как вцепился в край её койки, когда её привезли. Она была бледная. Крылья — запачканные, жалкие.

— Кацуки... — прошептала она, глядя на меня мутными глазами. — Ты... плачешь?

— Нет, — рявкнул я. Но слёзы текли. Я не мог это контролировать. Мои руки тряслись. Я вжимал её ладонь в свой лоб и дышал как загнанный зверь.

— Я никогда не видел тебя таким, — тихо сказала она.

— Потому что ты никогда не была на грани смерти, дура! — выплюнул я. Но голос сел. И прозвучало это не как злость. Как мольба.

Она молчала. А потом её пальцы (слабые, блядь, такие слабые!) погладили меня по щеке.

— Жива я. И он жив. Дыши.

Я зарычал. Сжал её руку так, что она пискнула. И просидел рядом всю ночь. Не спал. Только смотрел, как поднимается её грудь.

---

С этого дня. Рутина до 9 месяцев.

Я не оставлял её. Ни на секунду.

Утро:

— Спала? — спрашивал я, просыпаясь раньше неё.

— М-м...

— Не ври. Ты ворочалась. Ноги болели?

— Кацу...

— Я спросил — ноги болели?!

Она вздыхала. Я стягивал одеяло и брал её ступни в ладони. Массировал. Потом целовал локоть. Потом ключицу. Потом — живот. Долго.

— Ты как грелка, — смеялась она.

— Заткнись и лежи.

Завтрак:

Она хотела есть за двоих. Я готовил. Всё сам. Даже если взрывал яичницу (в прямом смысле — искры от ладоней).

— Ты сжёг тост, — подкалывала она.

— Ешь крылышки, я сказал!

Но тарелка стояла перед ней. Я садился рядом. Обнимал со спины, кладя подбородок на плечо, и следил, чтобы она ела.

— Ты дышишь мне в ухо.

— Зато не умрёшь от голода.

Дом:

Она вставала с дивана — я уже рядом.

— В туалет, Кацуки. Я сама дойду.

— Я не разрешал.

Серьёзно. Я ходил за ней по пятам. Как гребаный хвост. Она села в кресло — я падал на пол и клал голову ей на колени. Смотрел в потолок. Проверял, ровно ли дышит.

— Ты стал липучкой, — сказала она однажды.

— А ты стала мишенью. Так что молчи.

Я не позволял ей даже на балкон выходить без меня. Проветривал сам. Крылья? Я ухаживал за ними. Расчёсывал перья. Промывал швы на ране (уже заживало, но я всё равно проверял пять раз на дню).

— Ты помешанный.

— Твой помешанный.

Вечер:

Душ. Я стоял за шторкой и слушал, как она дышит. Иногда залезал внутрь — просто чтобы обнять мокрую, тяжёлую, пахнущую мной и домом.

— У тебя всё лицо в пене, идиот.

— А ты в безопасности. Идиотка.

Спать она ложилась первой. Я проверял замки. Окна. Датчики. Потом ложился сзади, прижимаясь к спине, и обхватывал живот руками. Целовал за ухом. Долго. Медленно.

— Кацу... я задыхаюсь.

— Ты дышишь за нас троих. Так что привыкай.

Ночь:

Она просыпалась от судороги. Я уже не спал. Никогда не спал по-настоящему.

— Нога... чёрт...

— Я сказал, где нога? — рявкал я и массировал. Грубо. Но так, что проходило за минуту. Потом прижимал к груди. Целовал в висок.

— Прости, что разбудила.

— Не извиняйся, дура. Ты вообще ничего не делай. Просто... дыши.

Она засыпала. Крылья медленно укрывали нас. Я смотрел на её лицо — спокойное, без боли. И выдыхал.

Впервые за много недель.

---

9 месяцев.

Она сидела на подоконнике (я разрешил — окно заварено моей взрывчаткой, никто не подойдёт), расправив крылья на солнце. Живот огромный. Красивая. Чёрт, как же она была красивая.

— Кацуки, иди сюда.

— Чего?

— Иди, сказала.

Я подошёл. Она взяла мои руки и положила себе на живот. И там... внутри кто-то пнул. Сильно.

— Слышишь? — улыбнулась она. — Он уже такой же нетерпеливый, как ты.

Я замер. А потом хрипло выдохнул:

— Если он будет пинать тебя так же сильно после родов — я его взорву.

Она засмеялась. Я прижал её к себе, уткнувшись лицом в белые перья. И прошептал так тихо, что никто не услышал бы:

— Никогда больше. Слышишь? Никогда.

Она обняла меня в ответ. И её крылья сомкнулись вокруг нас обоих как самый прочный щит в мире.

А я целовал её. Ещё и ещё. Пока не забыл, как дышать без неё.