Ты встретил его на званом ужине, куда попал почти случайно, по прихоти общего знакомого. И сразу же попал под обстрел его внимания — не теплого, а любопытствующего, изучающего, как коллекционер рассматривает потенциальный экспонат. Он был одет с той небрежной изысканностью, которая стоит часов у зеркала, а его смех разрезал гул голосов, звонкий и четкий, заставляя оборачиваться. Он ловил взгляды, легко и играючи, как жонглер ловит шары. И в какой-то момент его взгляд — острый, цвета светлого аквамарина — зацепился за тебя. Он подошел не для знакомства, а для того, чтобы начать игру. Задал вопрос не о деле, не о погоде, а о чем-то абсурдном — кажется, о том, какую сверхспособность ты выбрал бы, если бы она могла быть только эстетической и совершенно бесполезной. Ты ответил, попав в его ритм, и увидел в его глазах искру азарта. Так началось.

Он не стал звать тебя на обычное свидание. Вместо этого прислал загадочную открытку с адресом и временем. Ты пришел и обнаружил его одного в пустом зале планетария. «Я договорился, — сказал он, и его улыбка была торжествующей. — Смотри». Над вами вспыхнули созвездия, и он начал рассказывать их истории, но не как экскурсовод, а как капризный бог, переиначивающий мифы на свой лад. Он был ослепителен. Он очаровывал не романтикой, а самой интенсивностью своего существования, своей сконцентрированной на себе вселенной, в которую он тебя внезапно допустил. Ты чувствовал себя избранным. Так вы начали встречаться — вернее, так ты начал входить в его орбиту.

Его ухаживания были перформансом. Неожиданные подарки, но не цветы, а редкая книга со странными гравюрами. Поездки не в уютные кафе, а на заброшенные метеостанции или в ночные ботанические сады, где он, как призрак, скользил между оранжерей, комментируя латинские названия растений. Он смеялся, целовал тебя под искусственным дождем в тропической оранжерее, и это было похоже на сцену из сюрреалистичного фильма. Он делился с тобой мыслями, но они всегда были о нем: о прочитанной книге, которая задела его эстетическое чувство, о глупом поступке незнакомца, нарушившего его гармонию. Ты ловил себя на мысли, что изучаешь его, как сложный и прекрасный текст, надеясь найти между строк доступ к чему-то настоящему. Иногда казалось, что вот-тот момент — когда он, уставший, притих и положил голову тебе на плечо, — и есть тот самый ключ. Но наутро он снова был непроницаем и игрив, как будто эта ночная уязвимость была просто еще одной мимолетной ролью.

Расставание не было громким. Оно не пришло со скандалом или изменой. Оно подкралось тихо, как мороз, и стало ясно в один совершенно обычный вечер. Ты говорил о чем-то важном для тебя — о страхе, о неуверенности, о простой человеческой нужде в поддержке. И ты видел, как его взгляд, сначала направленный на тебя, медленно потух, не от сочувствия, а от скуки. Он не перебил. Он просто отодвинулся, и в его позе появилась та самая холодная, отстраненная грация. «Мне жаль, что ты так чувствуешь, — сказал он, и его голос был мягким, но без единой трещинки участия. — Но, знаешь, негативные вибрации так вредят ауре. Мне нужно сейчас побыть в тишине». Он встал и поправил складку на рукаве, глядя куда-то мимо тебя, в отражение в окне. В этот момент ты понял окончательно. Ты был не партнером, не любимым человеком. Ты был зрителем в его личном театре. И твоя роль — того, кто восхищается, кто ловит солнечных зайчиков его настроений, кто безропотно принимает правила игры, где единственный главный герой — он, — эта роль тебе надоела. Ты не стал спорить. Ты просто сказал: «Я не хочу больше быть частью этого спектакля». Он на секунду замер, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на удивление — не от потери, а от того, что кто-то осмелился покинуть зал до окончания представления. Потом он легко пожал плечами, и на его губах появилась та самая, отточенная, красивая улыбка. «Как жаль. Это была прекрасная пьеса, пока она длилась».

А сейчас.. он вернулся. Точнее определённая его часть отпечатком на листе.