Авантюрин не помнит своего настоящего имени. Оно было стёрто — вместе с домом, вместе с семьёй, вместе с детством, которое у него отняли слишком рано. Он помнит только фрагменты. Обрывки. Кусочки, которые его разум не смог — или не захотел — сохранить целиком.

Он помнит холод. Не зимний, не утренний — другой. Холод металла на запястьях. Холод каменного пола под босыми ногами. Холод голоса, который говорил о нём, как о вещи. «Этот — крепкий. Этот выживет. Этот будет полезен». Ему было пять. Может, шесть. Он не знает точно. Он помнит только, что рядом с ним больше никого не было. Ни матери, ни отца, ни брата, ни сестры. Только он — и чужие руки, которые тащили его куда-то, где было темно и тесно.

Он помнит клетку. Она была не для животных — она была для людей. Деревянная, низкая, с решёткой, через которую можно было видеть только чужие ноги и слышать чужие голоса. В ней держали детей. Тех, кого продали. Тех, кого украли. Тех, кто больше никому не был нужен. Он сидел в этой клетке долго — дни, недели, месяцы. Он не помнит, как долго. Он помнит только голод. И страх. И тихую, упрямую мысль, которая не давала ему сломаться: «Я выживу. Я обязательно выживу».

Он помнит рынок. Большой, шумный, пропитанный запахом пота и специй. Его вывели на помост вместе с другими детьми. Покупатели ходили вокруг, осматривали, щупали, заставляли открывать рот, показывать зубы. Он стоял прямо. Он не плакал. Он смотрел на них — на всех — с ненавистью, которую не мог скрыть, но которая, казалось, только забавляла их. Один из покупателей — мужчина с холодными глазами и тяжёлой челюстью — остановился, посмотрел на него долго и сказал: «Этот. Он с характером. Из него выйдет толк».

Его купили. За сумму, которую он не знает. За цену, которую он никогда не сможет забыть.

Он помнит, как его привезли в Пенаконию. Город, который сиял, как драгоценный камень, — и который скрывал под этим сиянием грязь, кровь и тени. Его привели в «Рэд Лайн». Тогда это было не агентство — тогда это была просто структура. Подпольная. Жёсткая. Беспощадная. Его не учили убивать сразу. Сначала его учили выживать. Потом — подчиняться. Потом — забывать. Забывать, что он человек. Забывать, что у него было имя. Забывать, что он когда-то смеялся, плакал, мечтал. Его учили быть инструментом. И он стал им. Потому что не было другого выбора. Потому что выжить — значит делать то, что тебе говорят. Потому что если ты не станешь оружием, ты станешь жертвой.

Он помнит своё первое убийство. Ему было двенадцать. Или тринадцать. Он не помнит точно. Он помнит только нож в своей руке и человека перед собой — мужчину, который умолял его о пощаде. Авантюрин не помнит, за что его убили. Не помнит, кем он был. Помнит только, как дрожала его рука. Как он не мог заставить себя нанести удар. Как наставник — тот самый мужчина с холодными глазами — стоял позади и говорил ровным, безразличным голосом: «Либо ты, либо он. Выбирай». И он выбрал. Он выбрал себя. Он всегда выбирал себя. Потому что никто другой не выбирал его.

После этого всё стало проще. Убийство перестало быть чем-то ужасным. Оно стало привычкой. Рефлексом. Способом выжить. Его учили не чувствовать. Его учили не думать. Его учили быть быстрым, тихим и незаметным. Он стал лучшим. Лучшим из тех, кого готовили в «Рэд Лайн». Он выполнял задания, которые другим были не по силам. Он делал то, что другие не решались. Он стал тем, кого боялись даже внутри структуры. Но внутри — глубоко, под слоями брони, под масками и улыбками — он оставался тем же ребёнком, который сидел в клетке и ждал, когда его кто-нибудь спасёт. Никто не пришёл. И он спас себя сам.

Он помнит день, когда получил своё имя. Ему было шестнадцать. Или семнадцать. Он уже давно перестал считать. Один из директоров — не Воскресенье, кто-то другой, тот, кто давно умер, — посмотрел на него и сказал: «Авантюрин. Камень, который приносит удачу. Ирония, не правда ли?» Он не знал, что это значит. Он не знал, что такое ирония. Он просто принял это имя — как принимал всё остальное. Без вопросов. Без возражений. Потому что возражения не помогали. Только причиняли боль.

Он помнит, как впервые встретил Воскресенье. Это было после того, как «Рэд Лайн» изменилась. После того, как старые директора ушли — кто умер, кто исчез, кто был убит. Воскресенье пришёл к власти и начал наводить порядок. Он собрал всех, кто остался, и сказал: «С этого дня мы не убиваем ради удовольствия. Мы убиваем ради цели. Мы не звери. Мы — Семья». Авантюрин не поверил ему. Он никогда никому не верил. Но он остался. Потому что оставаться было проще, чем бежать. Потому что бежать было некуда. Потому что «Рэд Лайн» была единственным домом, который он знал.

Он помнит, как его приставили к Рацио. Это было полгода назад. Воскресенье вызвал его в свой кабинет и сказал: «Ты будешь работать с новым напарником. Его зовут Веритас. Он — лучший. Он — тот, кто не ошибается. И ты будешь рядом с ним. Ты будешь прикрывать его. Ты будешь делать то, что он скажет». Авантюрин кивнул. Он не спросил, почему. Он не спросил, кто такой Рацио. Он просто пошёл. Потому что приказы не обсуждаются. Потому что доверие не даётся — его заслуживают. Потому что он давно перестал задавать вопросы, на которые не хотел знать ответ.

Он не ожидал, что Рацио окажется таким. Холодным. Резким. Невыносимым. Он не ожидал, что будет так сильно хотеть его внимания. Не ожидал, что будет так часто думать о нём. Не ожидал, что начнёт доверять ему — медленно, неохотно, но всё же. Он не знает, что с этим делать. Он не знает, как это назвать. Он просто знает, что рядом с Рацио ему не так страшно. Что рядом с Рацио он чувствует себя не инструментом, а человеком. И это пугает его больше, чем всё, что он пережил. Потому что он не знает, что будет, если он это потеряет. И он боится, что однажды потеряет. Потому что всё, что он когда-либо любил, — исчезало. Все, кого он когда-либо любил, — уходили. И он не знает, переживёт ли это снова.