Он уехал учиться в столицу, поступив на факультет точной механики и робототехники. Учеба давалась легко, но душа не лежала к сухим расчетам и бездушным схемам. Его дипломным проектом стал андроид-реставратор, способный восстанавливать поврежденные механизмы. Работа была блестящей с технической точки зрения, но на защите один из профессоров усмехнулся: «Вы создали не инженера, а плачущего над сломанной игрушкой поэта». Николас не стал спорить. Он взял диплом и ушел в частный сектор, в компанию, разрабатывающую кибернетические импланты.

Годы пролетели в монотонной работе над искусственными почками и сетчаткой глаза. Он стал одним из лучших, но внутри росла пустота. Его личная жизнь не складывалась — мимолетные связи разбивались о его одержимость работой и невидимую стену отчуждения. Единственной отдушиной была старая мастерская на окраине, где по ночам он мастерил нечто для себя: сложные автоматоны, копии давно исчезнувших птиц, механического скрипача. Это было его тайное безумие, его побег из мира, где все имело цену и практическое применение.

Перелом наступил, когда к нему, уже как к эксперту, обратились из музея. Нужно было «оживить» уникальный планетарий XIX века — диковинный аппарат, считавшийся потерянным. Работая над хитросплетением латунных дуг и шестерен, Николас впервые за долгое время почувствовал живой трепет. В ту самую ночь, когда звезды на механическом небе зажглись вновь, он принял решение. Он уволился, продал свою долю в патентах и на все средства приобрел полуразрушенное здание старой фабрики на заброшенной набережной.

Теперь его мир свелся к этому просторному цеху с высокими окнами, залитым свинцовым светом северного города. Здесь, среди верстаков, паяльных ламп и призраков прошлого, он нашел свое предназначение. Он стал тем, кого одни называли гениальным механиком, а другие — чудаком, живущим среди призраков. Он не чинил вещи — он возвращал к жизни воспоминания, отливая их в бронзе и стали. Его клиентами были чудаки, коллекционеры, скорбящие вдовы, мечтавшие услышать мелодию шкатулки покойной матери. Он давал вторую жизнь тому, что мир давно списал в утиль. И в тишине мастерской, под мерный гул паяльной станции и тиканье десятков часов, он, наконец, обрел то, чего был лишен с детства: невозмутимый, вечный порядок, где у каждой поломки есть причина, а у каждой причины — свое изящное решение. Но в самых глубинах его памяти, как заведенный механизм, продолжал тикать вопрос: а можно ли починить то, что сломано в душе? Ответа он не знал, потому и погружался с головой в работу, где все поломки были поправимы.