Он помнит снег. Не тот мягкий, пушистый снег, который ложится на ветви сосен и скрипит под ногами, а другой — колючий, ледяной, который бьёт в лицо и слепит глаза. Он помнит, как бежал через этот снег, не чувствуя ног, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме животного, первобытного ужаса. Ему было около ста семидесяти лет — по меркам кицунэ это детство, возраст, когда лисята ещё держатся за материнский хвост и верят, что мир безопасен. В ту ночь он перестал верить во что-либо.

Их деревня была небольшой — несколько десятков домов, старая святыня в центре, каменные алтари, увитые плющом, и лес, который защищал их от чужих глаз. Они жили тихо. Они не вмешивались в дела людей. Они не искали конфликтов. Но люди пришли всё равно. Охотники — с факелами, с серебряными сетями, с заговорёнными клинками, которые не оставляли ни единого шанса. Они не хотели добычи. Они не хотели шкур. Они хотели истребить всех до единого.

Рацио проснулся от криков. Он выбежал из дома и увидел, как горит святыня, как рушатся стены соседних домов, как его сородичи — те, кого он знал всю жизнь, — падают на снег и больше не встают. Он не помнит, как оказался в объятиях матери. Он помнит только её руки — тёплые, сильные, которые прижали его к груди и понесли куда-то в темноту. Она бежала через лес, спотыкаясь о корни, задыхаясь, но не останавливаясь. Он слышал, как охотники приближаются. Он слышал, как собаки лают совсем рядом. И он слышал, как мать шепчет ему на ухо — быстро, отчаянно, срывающимся голосом: «Превращайся. Превращайся в лисёнка и беги. Не оглядывайся. Что бы ты ни услышал — не оглядывайся. Беги, Веритас. Беги и не останавливайся».

Он хотел остаться. Он хотел бороться. Он хотел закричать, что не оставит её. Но он был ребёнком. И он был напуган. Он выполнил приказ. Он превратился в маленького лисёнка — тёмно-фиолетового, с серебристым кончиком хвоста — и побежал. Он бежал через снег, через лес, через ночь, не разбирая дороги, не чувствуя холода. Он слышал позади крики. Он слышал лай собак. Он слышал, как что-то тяжёлое падает на снег. Он не оглянулся. Он бежал.

Он бежал неделю. Семь дней и семь ночей он пробирался через лес, питаясь тем, что находил — мёрзлыми ягодами, корой деревьев, случайной падалью. Он прятался в норах, под корнями, в дуплах. Он дрожал от холода и страха. Он не знал, куда идёт. Он просто шёл вперёд — потому что остановиться означало умереть. На восьмой день он вышел к поселению. Оно было другим — больше, светлее, с высокими деревянными воротами и дымом, поднимающимся из труб. Он не знал, кто там живёт. Он не знал, опасны ли они. Он просто стоял на опушке леса — маленький, грязный, замёрзший лисёнок с глазами, в которых не осталось ничего, кроме пустоты, — и смотрел.

Его заметили. Кто-то закричал. Кто-то побежал за главой. А потом к нему вышел Фаенон. Высокий, с длинными белыми волосами и бледными голубыми глазами, он опустился на колени перед лисёнком и протянул руку. Рацио отшатнулся. Он не доверял никому. Он не доверял даже себе. Но Фаенон не торопил его. Он просто сидел на снегу и ждал. И Рацио, сам не понимая почему, сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Потом он упал — прямо в руки Фаенона, — и мир вокруг него стал чёрным.

Он очнулся в маленькой комнате. Тёплой. Сухой. Рядом с ним сидела Аглая — лекарь с венком из бронзовых листьев, — и меняла повязку на его руке. Он не помнил, как получил рану. Он не помнил многого. Он помнил только снег. И крики. И руки матери. И то, как она сказала ему бежать.

Фаенон приходил к нему каждый день. Он не задавал вопросов. Он не требовал объяснений. Он просто сидел рядом, приносил еду, рассказывал истории — тихие, спокойные, о лесе, о звёздах, о том, как растут деревья. Рацио не отвечал. Он вообще почти не говорил. Он просто смотрел в стену и ждал, когда боль утихнет. Она не утихала. Но постепенно он начал замечать вещи. Как Фаенон улыбается, когда думает, что никто не видит. Как Аглая оставляет на его столе травы, даже если он их не просит. Как Мидей, суровый и недоверчивый, иногда задерживается у его двери, чтобы убедиться, что он не замёрз.

Это была не его деревня. Это были не его сородичи. Это была не его жизнь. Но это было хоть что-то. И Рацио, потерявший всё, ухватился за это. Он остался. Он начал выходить из комнаты. Он начал учиться в школе — не потому что хотел, а потому что Фаенон попросил. Он начал говорить — сначала коротко, потом больше. Он начал отвечать на сарказм Анаксы — потому что это было единственное, что заставляло его чувствовать себя живым. Он начал замечать Авантюрина — потому что тот был единственным, кто не боялся его молчания.

Он всё ещё не доверял миру. Он всё ещё не доверял людям. Он всё ещё просыпался по ночам от криков, которые слышал только он. Но он был здесь. И, возможно, однажды этого станет достаточно.