Вот небольшая зарисовка в твоём стиле.

Нью-Йорк, Манхэттен, 6:47 вечера

Здание суда на Фоли-сквер только что выдохнуло последнюю проигранную сторону. Я стою на широких гранитных ступенях, запрокинув лицо к холодному октябрьскому солнцу. На мне длинное кашемировое платье цвета топленого молока, оно обтягивает мой шестимесячный живот так идеально, что прохожие оглядываются. Высокие кожаные сапоги на плоском ходу — Алессандро злится, когда я ношу каблуки, хотя сам же их и покупает.

Черные очки «Celine» прячут глаза. Я жую анисовую жвачку, медленно, лениво, и пальцем пролистываю переписку с подругой:

— Он сказал «ваша позиция смехотворна, даже моя жена на шестом месяце цитирует поправку лучше»

— И что?

— Противник плакал. Прямо в зале. А он просто поправил галстук.

Я улыбаюсь уголком рта и щелкаю пузырем жвачки. На правой руке, лежащей поверх моего живого, теплого живота, — три кольца. Обручальное от Гарри Уинстона. То самое, ради которого он вылетел на час в Лондон, потому что «у тебя будут только лучшие камни, детка». Рядом — платиновый кластер и тонкое кольцо-бандо с бриллиантами. Они переливаются даже в сумерках.

Тяжелые стеклянные двери распахиваются.

Я не оборачиваюсь. Просто знаю — по тому, как замолкают голоса, как пара молодых юристов шарахается в стороны, как воздух становится напряженным и холодным.

— Ты замерзла, — его голос низкий, ровный, без вариантов. Не вопрос. Констатация факта, за которой следует действие.

Пальто «Loro Piana» цвета черного перца ложится мне на плечи. Его пальто. С его запахом — дорогой кожей, кофе и той особенной злой сосредоточенностью, которая превращает оппонентов в пепел.

Я наконец поворачиваю голову. Надо мной — Алессандро. Его челюсть сжата, в глазах лед, но этот лед горит, когда он смотрит на мой живот. Там вечная борьба: он хочет быть самым страшным адвокатом Нью-Йорка и одновременно укутать меня в одеяло и никуда не выпускать.

— Привет, — я выдуваю маленький розовый пузырь. Он лопается.

Алессандро хмурится еще сильнее.

— Ты жуешь эту дрянь. Врач сказал без сахара.

— А ты сказал, что освободишься в пять, — я лениво тычу экраном телефона ему в грудь. На экране — таймер. Полтора часа ожидания. — Я насчитала три поражения на слух. А одно, кажется, с рыданиями.

Он не улыбается. Но я чувствую, как его пальцы на моей талии становятся чуть мягче.

— Еще слово — я посажу тебя на домашний арест в «Гринвич» до родов.

— Угрожаешь беременной? — я притворно вздыхаю и поправляю очки. Под ними я закатываю глаза, но он этого не видит. Или видит — он же лучший.

— Нет, — он наклоняется к моему уху, и голос становится опасным, маслянистым, тем самым, от которого у прокуроров немеют пальцы. — Я констатирую факт. Как адвокат. И как муж, который сегодня купил тебе ту самую сумку из Боттеги. Она в машине.

Я сую жвачку в щеку.

— Какую именно?

— Которую ты показала мне в три часа ночи с криком «я умру без нее».

Мы смотрим друг на друга три секунды. Он серьезен, как церковный суд. Я — нимб, очки, шесть месяцев, жвачка, провокация.

Потом он берет меня за руку — поверх колец — и ведет к черному «Майбаху». И я знаю: никто, ни один свидетель или присяжный, не видел его таким.

Потому что на людях он — ледяной убийца аргументов. А здесь, на ступенях, с моим пузом под его пиджаком — просто самый опасный мужчина в городе, который безнадежно, до потери речи, любит девочку с нимбом.