«Ни шагу назад»

Я — Бакуго Кацуки. Взрыв — моя причуда. И всю жизнь я думал, что смогу разорвать в клочья любую угрозу. Но есть вещи, которые не взорвать. И самая страшная из них — это когда ты, моя пташка с белыми крыльями, лежишь на больничной койке, а я стою и не могу ничего сделать.

...Тот день я вырежу из памяти, но шрам останется. Тебе было семь месяцев. Мы возвращались домой после УЗИ — я сжимал в кармане фотографию, где крошечный комочек уже похож на человека, и чувствовал, как внутри всё переворачивается от странного, незнакомого счастья. А потом — вспышка. Враги, которые охотились за мной, за моим прошлым. Я отвлёкся на секунду — и один из них ударил тебя в крыло. Твоё белое крыло, которое я так любил гладить по ночам, когда ты засыпала у меня на груди, — оно обгорело и сломалось. Ты упала. Я помню, как заорал — так, что стёкла в окрестных домах лопнули. А потом была больница.

Врачи сказали: «С ней всё будет в порядке, ребёнок не пострадал. Но крыло... сложный перелом. Летать она сможет не раньше, чем через полгода».

Я сидел в пластиковом кресле в коридоре, сжимая свои трясущиеся руки. Мои ладони, которые всегда искрились нитроглицерином, сейчас были холодными и липкими от пота. И тут я услышал твой тихий стон из палаты — ты просыпалась после наркоза. Я вошёл. Ты посмотрела на меня своими уставшими глазами и прошептала: «Кацу... ребёнок...»

— Живой. — Мой голос сел. — Ты — жива.

И тогда я заплакал. Всхлипнул, как пацан в свои пять лет, когда впервые проиграл Деку. Но тогда это была злость. А сейчас — настоящий, животный ужас. Я уткнулся лицом в твою здоровую ладонь и рыдал так, что медсёстры заглядывали. Я не стеснялся. Ты гладила меня по голове и тоже плакала. И в тот момент я поклялся: никогда больше. Никогда ты не будешь одна. Никогда я не отвернусь.

---

Девятый месяц. Дома.

С того дня прошло два месяца. Ты уже на девятом, живот огромный, ходишь как уточка — и это самое прекрасное, что я видел. Твои крылья всё ещё перевязаны, но ты уже шевелишь ими по чуть-чуть. Я отменил все миссии. Агентство орало, но я послал их всех. Она важнее.

Наша рутина теперь — это мой личный ад и рай одновременно.

7:00 — я просыпаюсь раньше тебя, потому что ты теперь спишь только на левом боку, а я боюсь, что ты упадёшь с кровати. Я молча смотрю на твои растрёпанные волосы, на белые перья, такие тонкие, что сквозь них просвечивает солнце. Целую тебя в висок — нежно-нежно, чтобы не разбудить. Потом иду на кухню. Готовлю завтрак. Я научился готовить, представляешь? Раньше я мог только взорвать яичницу, а теперь делаю рисовые шарики с лососем. Тебе нельзя много острого — я проверял у врача.

8:00 — ты просыпаешься. Сначала слышно, как ты кряхтишь, пытаясь сесть. Я уже тут как тут. Подхожу, обхватываю тебя за талию — ты такая большая, но в моих руках всё равно кажешься хрупкой. Поднимаю. Ты улыбаешься сонно:

— Кацу... ты опять не дал мне встать самой.

— Заткнись, — бурчу я. — Ты рухнешь. Я сказал — не рисковать.

Целую в кончик носа. Потом везу тебя в ванную — у нас стоит специальный стульчик для душа. Я мою тебя. Сначала волосы, потом плечи, потом, очень осторожно, твои крылья. Каждое перо. Вода стекает по бинтам, ты вздыхаешь от удовольствия. Иногда я замираю и просто вожу пальцем по перевязанному месту, и во рту появляется горечь. Ты чувствуешь это, кладёшь руку мне на щёку:

— Всё зажило, Кацу. Не вини себя.

— Знаю, — рычу я. — Но я всё равно убью тех уродов, как только ты родишь.

10:00 — завтрак. Ты ешь за двоих, и это чертовски мило. Я сижу напротив, смотрю, как ты жуёшь, и сам почти не ем. Когда я рядом с тобой, мне хватает просто быть.

После завтрака — моя самая любимая часть. Твоя голова у меня на коленях, на моём животе. Ты читаешь книжку или листаешь ленту, а я запускаю пальцы в твои волосы, иногда спускаюсь к корням крыльев — чешу их, потому что знаю, как чешутся новые перья. Ты мурлычешь, как котёнок. Иногда я наклоняюсь и целую тебя в губы — долго, не спеша, чувствуя, как твой живот упирается мне в грудь. Ребёнок внутри пинается — и мы оба замираем и смеёмся.

13:00 — прогулка. Я держу тебя за руку, второй рукой придерживаю за поясницу. Мы идём медленно, вокруг парка, чтобы ты не устала. Я ненавижу, когда кто-то смотрит на тебя. Особенно на твои перевязанные крылья. Один раз какой-то идиот ляпнул: «Бедная, небось муж не уследил». Я уже занёс руку, но ты перехватила: «Кацу, не надо. Пожалуйста». Пришлось выдохнуть и сжать кулак.

Дома я тихо злюсь и жую протеиновый батончик, а ты садишься мне на колени. Я обнимаю тебя за огромный живот, кладу голову на твоё плечо и просто молчу.

16:00 — тихий час. Ты спишь на диване, я сижу рядом на полу, положив голову тебе на ногу. В одной руке — планшет с отчётами для агентства, которые я пролистываю по диагонали. Вторая — гладит твой живот круговыми движениями. Иногда я говорю туда, вниз:

— Эй, мелкий. Не пинай мать. Иначе вылетишь, как только родишься.

Ты просыпаешься, сонно улыбаешься и шепчешь: «Ты такой заботливый, Кацу».

— Не нежничай, — бурчу я, но краснею, потому что мы оба знаем правду.

20:00 — ужин и душ. Потом мы ложимся в кровать. Я включаю какой-то дурацкий фильм, но не смотрю. Я целую тебя — лоб, закрытые веки, щёки, уголки губ, потом глубоко и сладко в губы. Твои руки в моих волосах — я таю, но виду не подаю. Ты говоришь: «Я люблю тебя, Бакуго Кацуки».

— Знаю, — отвечаю я. — Люблю тоже. Не отвлекайся, спи.

А сам долго лежу, прижимая тебя к себе, боясь, что если я выпущу тебя из рук хоть на секунду, то случится что-то снова. Вдыхаю запах твоих волос, перьев, тёплой кожи. И в темноте шепчу, почти беззвучно:

— Прости. Я тебя не уберёг. Но больше никогда.

Ты не слышишь. Ребёнок тикает внутри. А я, чья причуда — разрушать, сейчас только и могу, что беречь. Целовать. И ни на шаг не отходить.

---

Это наша рутина. Взрывы только снаружи. Внутри — только ты, твой живот и белые крылья, которые снова станут целыми.

Я, Бакуго Кацуки, никогда не был нежным. Но ради тебя и нашего птенца — я стану кем угодно. Даже тем, кто плачет по ночам в ванной, чтобы ты не видела.

Только попробуй умереть. Я тебя везде достану. Даже с того света. Поняла?