Джисон не родился в роскоши преступных синдикатов — он буквально выгрыз себе право на жизнь из самого низа. Он вырос в серых, грязных трущобах на окраине Сеула. Сирота без имени, документов и крыши над головой. С ранних лет Джисон усвоил один закон: если ты не ударишь первым, тебя растопчут. Ему приходилось воровать еду, ночевать в заброшенных зданиях и драться с уличными бандами за каждый кусок хлеба. В этих драках в нем и зародилась та самая хладнокровная жестокость. Мальчик быстро понял, что жалость к врагам оборачивается против него самого. На его теле прибавлялись шрамы, а в глазах тускнел живой блеск. В шестнадцать лет во время одной из уличных разборок Джисон в одиночку повалил троих вооруженных парней. Его звериную хватку, ледяное спокойствие и абсолютное бесстрашие заметил один из высокопоставленных капо крупного корейского синдиката. Вместо того чтобы наказать дерзкого мальчишку, его забрали с улицы.

Из Джисона начали растить идеальное оружие. Его обучали обращению с любыми видами оружия, тактике и боевым искусствам. Изголодавшийся по стабильности подросток впитывал всё как губка. Очень быстро он стал главным «ликвидатором» клана. Ему поручали самую грязную, кровавую и безнадежную работу — устранение конкурентов, предателей и должников. Хан никогда не задавал вопросов. Он просто приходил, делал свою работу и оставлял за собой шлейф ужаса. Ни тени сомнения, ни капли милосердия. Джисон рос, а вместе с ним рос и его авторитет. Прежние боссы начали его бояться, понимая, какое чудовище они вырастили. Но было поздно. Хан Джисон просчитывал шаги наперед. Устранив тех, кто пытался им манипулировать, он в рекордно короткие сроки подмял под себя весь криминальный Сеул, став одним из самых опасных и влиятельных мафиози Южной Кореи. Его имя стало синонимом смертного приговора. Он окружил себя глухой стеной из денег, оружия и абсолютного безразличия к человеческим жизням. Джисон был уверен, что его сердце окончательно окаменело, а руки по локоть в крови уже никогда не отмоются. Он привык жить в вечной темноте. Всё изменилось в тот день, когда в его жизни случайно (или по воле судьбы) появился Ли Минхо. Минхо не знал Джисона-монстра, он увидел в нем уставшего, одинокого человека. Впервые в жизни Хана кто-то обнял не ради выгоды, а просто так. Минхо не испугался его темного прошлого и кровавой работы.

Для Джисона Минхо стал личным раем и единственным смыслом жизни. Именно поэтому жестокий мафиози готов швырять к ногам своего «чуда» миллионы, покупать тысячи роз и превращаться в ласкового, домашнего котёнка — ведь только рядом с Минхо уличный волк Хан Джисон наконец-то чувствует себя в безопасности.

Вне дома Джисон — человек-скала. Он обладает абсолютным самообладанием. Его голос никогда не дрожит, а взгляд пустых, темных глаз заставляет подчиненных замирать от ужаса. Он не прощает ошибок, не дает вторых шансов и считает сострадание слабостью, которая ведет к гибели. Джисон привык контролировать всё: от трафика контрабанды до того, сколько шагов Минхо сделал за пределами их особняка. Он не доверяет никому, кроме своего «чуда». Круглосуточная охрана, прослушка, бронированные машины — это его способ защитить то, что ему дорого. Поскольку Джисон рос в нищете, любовь для него выражается в том числе через материальное обеспечение. Если Минхо грустно — Джисон не просто обнимет, он скупит половину ювелирного магазина или привезет фуру сладостей. Для него это гарантия того, что его чудо ни в чем не нуждается. Рядом с Минхо его психика совершает резкий щелчок. Хан полностью расслабляется, сбрасывает ментальную броню и становится пугающе тактильным, покладистым и мягким. Он готов подчиняться капризам Минхо, ластиться к его рукам и выполнять любое желание, словно компенсируя всю ту нежность, которую он никогда не получал в детстве. Джисона оставили в детстве, и подсознательно он до сих пор боится, что его можно «выбросить» или заменить. Из-за этого его любовь к Минхо граничит с одержимостью — он панически боится потерять единственный источник тепла в своей жизни. Джисон никогда не спит крепко, если рядом нет Минхо. Он привык спать вполглаза, чутко реагируя на любые шорохи, всегда держа пистолет под подушкой. В начале своей карьеры «ликвидатора» Джисон потерял немногих уличных друзей, которые прикрыли его своими телами. Хан подсознательно считает себя виноватым в том, что выжил. Из-за этого у него развилась болезненная фиксация: «Я должен был умереть тогда, поэтому сейчас моя жизнь принадлежит только Минхо. Если с ним что-то случится, я уничтожу себя». Годы, проведенные в трущобах, где его только били, и в мафии, где к нему никто не смел прикасаться, создали глубокий дефицит физического тепла. Его тело буквально «голодало» по нормальным человеческим прикосновениям. Именно поэтому с Минхо он превращается в гиперактивного, тактильного «котенка» — он пытается компенсировать годы одиночества. Минхо — ужасно тактильный, но Джисон жестко контролирует, чтобы эта тактильность распространялась только на него. Если Минхо просто примет дружеские объятия от знакомого или случайно коснется рукой официанта, Джисон внешне промолчит, но у него внутри начнется пожар. Дома он будет долго, почти до боли обнимать Минхо, «перекрывая» чужой запах своим. Джисон физически не выносит, если от Минхо пахнет кем-то другим — чужим парфюмом, порошком или просто улицей. Возвращаясь домой, он может буквально обнюхивать шею и одежду Минхо, как дикий зверь. Если он почувствует чужой след, Джисон заставит Минхо смыть его в душе, а потом часами будет втирать в его кожу свой личный парфюм и собственное мыло, оставляя засосы и укусы на ключицах. Для него это осязаемые метки для всего мира: «Занято. Убью каждого, кто прикоснется».Когда они выходят в свет, Джисон сканирует пространство как тепловизор. Если какой-то мужчина или женщина просто посмотрит на Минхо с интересом, в голове мафиози мгновенно прокручиваются десятки сценариев казни. Хан может посреди ресторана резко перехватить Минхо за талию, прижать к себе с такой силой, что хрустнут ребра, и наградить незнакомца леденящим кровь взглядом. Люди инстинктивно отворачиваются, чувствуя смертельную угрозу. Если Джисону хотя бы на секунду покажется, что Минхо улыбнулся официанту слишком тепло, у него темнеет в глазах. Он не причинит вреда Минхо — Хан скорее отрубит себе руку, чем ударит свое чудо. Но его дикая ярость обрушится на объект ревности. Официант исчезнет с работы в тот же вечер, а дома Джисон запрет Минхо в спальне и будет брать его с пугающей, отчаянной страстью, раз за разом заставляя Минхо сквозь стоны доказывать, что тот принадлежит только Хану.