Глава 1: Солнце, которое хотелось разбить.

Римини пахнет жареным кальмаром, дешёвым кремом от загара и чужой надеждой. Этот город — ебаная открытка, которую кто-то забыл перевернуть. Солнце здесь светит так, будто ему платят за переработку, море блестит, как экран выключенного телевизора, а по набережной с утра до ночи текут толпы туристов — потных, красных, счастливых. Они приезжают сюда, чтобы сфотографировать свои ноги на фоне воды, нажраться пасты и поверить, что жизнь — это пляж. Ромина ненавидела их всех. Ненавидела с той самой минуты, как научилась различать запахи. Потому что за этим сладким фасадом, за этой витриной из ракушек и мороженого, был другой город. Город, где по вечерам пахло не духами, а перегаром из баров на задворках, где асфальт плавился под ногами, а в гаражах, забитых старым хламом, пацаны в рваных майках играли на гитарах, которые стоили дешевле, чем одна бутылка нормального вина. Вот там она и пропадала.

Она родилась в семье, где никто не слушал ничего громче радио в машине. Мать работала в отеле, администратором, улыбалась всем подряд так, что у неё сводило скулы, а отец был механиком — руки в мазуте, глаза уставшие, слова — как гвозди, забитые молотком. Они хотели, чтобы Ромина стала «нормальной». Хотели, чтобы она выучилась на что-то приличное, нашла себе мужа с кредитом на дом и жила тихо, как все. Но Ромина с детства знала, что «тихо» — это не про неё. В шесть лет она разобрала старый будильник отца, потому что ей было интересно, что там внутри. В восемь — подралась с мальчиком, который сказал, что девочки не должны играть в футбол. Она разбила ему нос, и отец потом весь вечер орал, что она «растёт как пацан», а мать плакала в подушку. А Ромина сидела на полу в своей комнате, смотрела на свои руки, перепачканные чужой кровью, и думала: «Ну и хуй с вами. Я не буду такой, как вы».

В двенадцать она впервые попала в гараж к соседу — старому рокеру по кличке Биф, который в восьмидесятых играл в какой-то местной группе, а теперь чинил мотоциклы и пил дешёвое пиво. В его гараже пахло бензином, машинным маслом и чем-то ещё, кислым и тяжёлым. На стене висела гитара — старая, ободранная, с наклейками, которые уже нельзя было разобрать. Биф увидел, как она смотрит на неё, усмехнулся и сказал: «Хочешь попробовать?». Она кивнула. Он дал ей гитару, и она взяла её так, будто держала в руках что-то живое. Пальцы неуклюже легли на гриф, и она провела по струнам. Звук был грязный, нестройный, но он ударил ей прямо в грудь. Как током. Биф засмеялся и сказал: «Ну, бля, у тебя руки не для пианино, это точно». С того дня она пропадала в его гараже каждый день. Он учил её простым риффам, показывал, как держать медиатор, как зажимать струны, чтобы не было крови на подушечках пальцев. Она играла до тех пор, пока пальцы не начинали гореть, пока не появлялись мозоли, а потом — пока эти мозоли не лопались и не превращались в кровь. Но она не останавливалась. Потому что в этом звуке было что-то, чего не было в её доме, в её городе, в её жизни. Это была ярость. Настоящая, чистая, без привкуса сладкой ваты.

Когда ей исполнилось четырнадцать, Биф умер. Сердце остановилось прямо в гараже, среди старых мотоциклов и пустых бутылок. Ромина нашла его утром. Он сидел в кресле, с открытыми глазами, и на его лице застыла та самая усмешка, с которой он когда-то сказал ей: «Ну, бля, у тебя руки не для пианино». Она не плакала. Она просто стояла и смотрела на него, а потом подошла к стене, сняла ту самую ободранную гитару, которую он ей дал, и забрала её себе. Никто не сказал ни слова. Родители были в шоке, соседи шептались, но ей было насрать. Она забрала гитару, потому что это было единственное, что осталось от человека, который видел в ней не «девочку», а что-то другое. Что-то, что могло звучать.

Школа была для неё ебаным адом. Учителя говорили, что она «неуправляемая», что у неё «проблемы с дисциплиной», что она «плохо влияет на других». Она не спорила. Она просто приходила на уроки с гитарой за спиной, садилась на заднюю парту и рисовала в тетради логотипы групп, которые нашла в старых кассетах Бифа. На переменах она уходила в подвал, где была старая розетка, и включала свой маленький усилитель, который купила на деньги, отложенные с обедов. Она играла так громко, что из кабинета директора прибегали учителя и орали, чтобы она выключила эту «дьявольскую музыку». Она выключала. Но только после того, как заканчивала рифф. И с каждым разом этот рифф становился всё злее.

В шестнадцать она уже играла в гараже с пацанами, которые были старше её на пару лет. Они называли себя «группой», но на самом деле это была просто куча озлобленных подростков, которые не знали, куда деть свою энергию. Ромина была там единственной девушкой, и сначала они смотрели на неё как на цирковую обезьянку. Но когда она взяла гитару и сыграла им «Raining Blood» Slayer, они заткнулись. А потом один из них, барабанщик по имени Маттео, сказал: «Бля, да она играет лучше нас всех вместе взятых». С того дня она стала не просто «девочкой в группе», а главной. Она писала риффы, она орала в микрофон, она решала, что мы играем. И если кто-то пытался с ней спорить, она просто говорила: «Заткнись и играй, или пиздуй отсюда». Обычно после этого споры заканчивались.

В семнадцать она впервые вышла на сцену. Это был грязный бар на окраине Римини, где по вечерам собирались байкеры, местные алкаши и такие же ебанутые подростки, как она. Бар назывался «Ад», и это было единственное место, где ей дали играть. Она вышла на сцену со своей ободранной гитарой, посмотрела в зал, где сидели пьяные мужики с татуировками и женщины с уставшими лицами, и сказала: «Мы играем дэт-метал. Если вам не нравится — можете пойти нахуй». Зал заржал. А потом она ударила по струнам, и этот смех захлебнулся. Она играла так, будто хотела разорвать этот бар на куски. И когда она закончила, в зале была тишина. А потом тот самый байкер с татуировкой на всё предплечье поднял бутылку пива и сказал: «Сука, это было охуенно». И весь бар взорвался аплодисментами. Ромина стояла на сцене, с гитарой в руках, и чувствовала, как внутри неё что-то щёлкает. Как будто она наконец нашла своё место. Не в этом баре, не в этом городе, вообще в мире. Она нашла его в звуке.

После этого она играла везде, где давали сцену. В подвалах, в гаражах, на квартирниках, на фестивалях, где сцена была сделана из пивных ящиков, а звук был таким грязным, что уши закладывало на следующий день. Она играла в Милане, в Риме, во Флоренции, в Турине. Она спала в фургонах, в палатках, на чужих диванах. Она трахалась с кем хотела, потому что хотела. С барабанщиком из другой группы, потому что у него был ритм в крови. С фанатом, который смотрел на неё так, будто она была богиней. С девушкой, потому что ей было интересно. Она не привязывалась. Она не обещала. Она просто брала то, что хотела, и шла дальше. И её гитара всегда была с ней. Та самая ободранная гитара от Бифа. Она стала её продолжением, её оружием, её голосом.

Но чем дальше она уезжала от Римини, тем больше понимала, что Европа — это не то. Слишком сыто, слишком правильно, слишком... тихо. Даже в самых грязных барах Берлина или Парижа было что-то, что её не цепляло. Как будто все играли в рок, но никто не жил им по-настоящему. А ей нужна была настоящая грязь. Настоящая боль. Настоящая ярость. И она начала искать.

Однажды ей на глаза попалась кассета. Старая, затёртая, с надписью на русском, которую она не могла прочитать. Ей дал её какой-то панк из Бельгии, который сказал: «Это русский рок. Тебе понравится, там всё по-настоящему». Она вставила кассету в старый магнитофон и нажала на play. И её порвало. Это был «Чёрный Обелиск». Голос Крупнова, его бас, его боль, его ярость — всё это было настолько честным, настолько живым, что она слушала эту кассету на репите три дня. Она не понимала слов, но она понимала чувства. И тогда она поняла, куда ей надо.

В Россию она приехала в двадцать лет. Без денег, без связей, без знания языка. Только с гитарой, парой футболок и адресом какого-то клуба в Питере, который ей дал тот самый панк из Бельгии. Она вышла из поезда на Московском вокзале, вдохнула холодный, сырой воздух, и улыбнулась. Впервые за долгое время она почувствовала, что попала туда, куда надо.

Глава 2: Рэми.

Имя — это первое, что тебе дают. Ещё до того, как ты научишься дышать, тебя уже нарекли. Ромина. Мать выбрала его, потому что оно звучало «красиво». Как название цветка. Как имя героини в каком-то старом итальянском фильме, где все плачут и целуются на фоне моря. Ромина. Сладкое, тягучее, как сироп от кашля. Оно прилипало к языку, оставляло послевкусие приторной карамели. И Ромина ненавидела его с того самого момента, как осознала, что это — она. Каждый раз, когда мать кричала из кухни: «Ромина, иди есть!», или учительница вызывала к доске: «Ромина, к карте!», или соседские мальчишки дразнили: «Ромина-мандолина!» — она чувствовала, как это имя натягивается на неё, как чужая кожа. Слишком тесная. Слишком чистая. Слишком не её.

В двенадцать лет, когда она начала пропадать в гараже у Бифа, она впервые почувствовала, что есть другая версия её. Та, которая держит гитару, которая орёт, которая не боится испачкаться. Биф никогда не называл её Роминой. Он говорил: «Эй, малая», или «Гитаристка», или просто «ты». И ей это нравилось. В гараже она была не Роминой, дочерью администраторши отеля и механика. Она была кем-то другим. Кем-то, у кого были мозоли на пальцах и злость в глазах.

В шестнадцать она впервые услышала имя, которое стало её бронёй. Это случилось на том самом грязном фестивале в Бельгии, куда она приехала с пацанами из Римини. Они играли на сцене, сколоченной из поддонов, под открытым небом, и дождь лил как из ведра. После выступления она стояла за кулисами, мокрая, злая, с гитарой за спиной, и курила. К ней подошёл какой-то мужик — старый, с седой бородой, в косухе, расшитой нашивками. Он посмотрел на неё и сказал: «Ты играешь как ебанутая. Как тебя зовут?». Она ответила: «Ромина». Он скривился так, будто у него внезапно заболел зуб. «Ромина? — переспросил он. — Это имя для балерины. Или для той, кто продаёт мороженое на пляже. А ты играешь так, будто хочешь кого-то убить. Тебе нужно другое имя». Он достал из кармана старую зажигалку, прикурил от неё и сказал: «Знаешь, был такой парень, Рэми. Французский поэт. Рэми Готье. Он писал стихи, от которых у людей шла кровь из глаз. Он был ебанутым. И он умер молодым. Тебе подойдёт».

Ромина посмотрела на него, выдохнула дым и сказала: «Рэми». Она произнесла это вслух, и имя показалось ей острым, как осколок стекла. Оно не прилипало. Оно резало. Оно было коротким, как удар. Как щелчок предохранителя. Она повторила: «Рэми». И улыбнулась. Впервые за долгое время она улыбнулась своему отражению в луже. Рэми. Не Ромина. Не сладкая девочка из Римини. А та, кто может отхуесосить так, что волосы на жопе выпадут. Та, кто играет на гитаре так, что у людей лопаются барабанные перепонки. Та, кто берёт от жизни всё, что хочет, и не извиняется.

С того дня она начала представляться Рэми. Сначала это было неловко. Люди переспрашивали: «Как? Рэми? А полное имя?». Она говорила: «Рэми. Просто Рэми. Запомни, блять». И они запоминали. Потому что если не запоминали, она могла посмотреть на них таким взглядом, что желание переспрашивать отпадало нахуй. В школе учителя сначала сопротивлялись: «Ромина, прекрати эти глупости». Она не прекращала. Она просто перестала отзываться на Ромину. Полностью. Если кто-то называл её так, она смотрела сквозь него, как будто его не существовало. И через пару месяцев даже самая упёртая учительница математики сдалась и начала говорить «Рэми», потому что иначе этот ебанутый ребёнок просто игнорировал её на уроках.

Дома был скандал. Мать плакала: «Почему ты себя уродуешь? Ромина — красивое имя!». Отец орал: «Ты что, стыдишься своей семьи?». Рэми сидела на полу в своей комнате, с гитарой в руках, и смотрела на них. Она не кричала в ответ. Она просто сказала: «Я не Ромина. Ромина — это та, кем вы хотите меня видеть. А я — Рэми. И это не обсуждается». После этого она встала, вышла из комнаты и ушла в гараж. Она играла до утра. Она играла так громко, что соседи стучали по батареям. Но ей было насрать. Она была Рэми. И это было единственное, что имело значение.

Имя стало её оружием. Когда она выходила на сцену, она говорила в микрофон: «Мы — группа. Я — Рэми. И мы сейчас вам всем разорвём жопы». И зал ревел. Потому что Рэми звучало как обещание. Как угроза. Как что-то, что нельзя игнорировать. Она не была милой девочкой с гитарой. Она была Рэми. И это имя она трахала так же, как всё остальное. Она заставляла партнёров стонать его. «Скажи моё имя», — говорила она, когда они были в постели, в фургоне, в туалете клуба. И они говорили: «Рэми». И она улыбалась. Потому что это было правильно. Это было её имя. Её выбор. Её жизнь.

Когда она приехала в Россию, в Питер, и вышла из поезда на Московском вокзале, она первым делом достала маркер и написала на своей гитаре, прямо поверх старых наклеек: «РЭМИ». Большими, кривыми буквами. Она не знала русского, но она знала, что это имя останется с ней. Где бы она ни была. С кем бы она ни трахалась. Какую бы музыку ни играла. Она была Рэми. И она была дома.

Глава 3: Бабки, гитара и всё остальное.

Вопрос «а откуда у неё деньги?» — это первый вопрос, который задаёт любой нормальный человек, когда видит двадцатилетнюю девку без образования, без работы, без богатых родителей, которая таскается по Европе с гитарой, играет в грязных барах и трахается с кем попало. И ответ на этот вопрос у Рэми всегда был один: «А тебе какое ебало дело?». Но если копнуть глубже, то ответ всё-таки есть. И он такой же грязный, как и всё остальное в её жизни.

Начиналось всё с малого. В Римини, когда ей было шестнадцать, она играла в баре «Ад» за еду и выпивку. Хозяин, толстый мужик по имени Джино, смотрел на неё как на цирковую обезьянку, но платил. Не деньгами — он давал ей пиццу, пиво и разрешал оставлять чаевые, которые кидали в зал пьяные байкеры. Иногда набиралось евро тридцать-сорок за вечер. Этого хватало на струны, на медиаторы, на новую футболку, если старая уже начинала вонять так, что даже она сама это чувствовала. Но главное — этого хватало на то, чтобы не просить у родителей. Она скорее бы сдохла, чем взяла у них хоть цент. Потому что они хотели, чтобы она была «нормальной», а она хотела быть Рэми. И это стоило дороже любых денег.

Потом, когда она начала выбираться из Римини, схема изменилась. Она играла в клубах, где платили «в чёрную», наличными, без налогов, без бумажек. Двадцать евро за сет. Тридцать, если повезёт. Иногда — ноль, но с бесплатным пивом и возможностью переночевать в подсобке на старых матрасах, которые пахли потом и хлоркой. Она соглашалась. Потому что альтернатива была — вернуться домой и сдохнуть от скуки. А она хотела жить. Даже если эта жизнь пахла дешёвым пивом и чужими телами.

Но двадцать евро за сет — это не деньги. Это слёзы. Особенно когда тебе нужно платить за дорогу, за еду, за струны, которые рвутся каждые два-три концерта. И тогда Рэми начала делать то, что умела лучше всего. Она начала использовать то, что у неё было. Своё тело. Свою молодость. Свою ебанутость. Свою полную свободу от морали.

Она никогда не называла это проституцией. Потому что это было не так. Проституция — это когда ты стоишь на улице и ждёшь, пока кто-то тебя снимет. А Рэми не стояла. Она выбирала. Она приходила в бар, играла свой сет, а потом спускалась в зал, где её уже ждали. И если ей кто-то нравился — она подходила первой. Если ей кто-то предлагал деньги — она брала. Не потому что она была шлюхой. А потому что ей было насрать. Деньги есть деньги. А секс — это просто секс. И если кто-то хочет заплатить за то, что она и так бы сделала бесплатно, — почему нет? Это же ебаная математика. Ты хочешь меня — я хочу твои деньги. Или твою выпивку. Или твою квартиру на ночь, потому что на улице холодно, а спать в фургоне уже заебало.

В Берлине она познакомилась с мужиком по имени Курт. Ему было под пятьдесят, он держал маленький звукозаписывающий лейбл, который выпускал кассеты для таких же ебанутых, как она. Он увидел её выступление в клубе «Козерог», подошёл после сета и сказал: «У тебя грязный звук. Мне нравится. Хочешь записаться?». Она сказала: «Хочу. А сколько ты платишь?». Он засмеялся и сказал: «Нисколько. Но я дам тебе крышу над головой и еду. И буду давать тебе деньги на струны. А ты будешь играть то, что хочешь». Она согласилась. Не потому что он ей нравился. Он был старый, с пузом и плохими зубами. Но у него была квартира, где было тепло. И был телефон, по которому можно было звонить. И был интернет, где можно было найти новые концерты. И он не лез к ней в трусы. Ну, почти. Иногда он смотрел на неё так, что она понимала: рано или поздно он попросит. И когда он попросил, она не отказала. Потому что это было проще, чем искать новое место. И потому что он после этого дал ей двести евро. Просто так. Без условий. Она взяла. И пошла дальше.

В Россию она приехала с тремястами евро в кармане. Это были всё, что она скопила за полгода в Берлине. Она знала, что этого хватит ненадолго. Но она также знала, что в Питере есть клубы, где можно играть. И есть люди, которые могут дать ей работу. Первый месяц она жила в хостеле на Гончарной, в комнате на восемь человек, где пахло носками и дешёвым кофе. Она платила двести рублей за койку и ела лапшу быстрого приготовления, которую заливала кипятком из кулера. Она играла на улицах — на Невском, у Казанского собора, у метро «Гостиный двор». Она ставила перед собой старую кепку, включала маленький усилитель на батарейках и играла. Сначала — свои вещи. Потом, когда видела, что люди останавливаются, — начинала играть каверы. «Raining Blood» Slayer, «Я остаюсь» Крупнова, «Du Hast» Rammstein. Люди кидали монеты. Иногда — сотни. Иногда — тысячи. Один раз какой-то мужик в дорогом пальто остановился, послушал, а потом достал из кошелька пять тысяч и положил в кепку. Сказал: «Это за Крупнова. Спасибо, что помнишь». И ушёл. Рэми смотрела ему вслед и думала: «Бля, а в России, оказывается, есть люди, которые шарят».

Потом она нашла клуб. Это был подвал на Лиговском, где играли местные группы. Она пришла туда с гитарой, нашла администратора — женщину лет сорока с уставшими глазами и сигаретой в зубах — и сказала: «Я играю дэт-метал. Хочу у вас выступить». Женщина посмотрела на неё, на её гитару, на её бирюзовые волосы, и сказала: «Дэт-метал? У нас тут больше панк и пост-панк. Но ладно. Приходи в пятницу. Сет — двадцать минут. Заплатим три тысячи». Рэми согласилась. В пятницу она вышла на сцену, и это было нечто. Она играла свои вещи, она орала, она скакала по сцене так, что чуть не упала в зал. И зал — человек тридцать, пьяных, уставших, злых — смотрел на неё, открыв рот. А потом они начали слэмить. И это был лучший слэм, который она видела за последние полгода. После концерта к ней подошёл парень с разбитой губой и сказал: «Ты ебанутая. Приходи ещё». И она пришла. И ещё раз. И ещё.

С тех пор она играла в этом клубе каждую пятницу. Платили немного, но стабильно. Три тысячи за сет, иногда — пять, если народу было много. Плюс чаевые. Плюс деньги, которые она иногда брала у людей, которые хотели её трахнуть. Она не искала их специально. Они находили её сами. После концерта к ней подходили разные: байкеры, музыканты, просто пьяные мужики. И если ей кто-то нравился — она шла с ним. Если ей предлагали деньги — она брала. Не потому что она была шлюхой. А потому что ей было насрать. Деньги есть деньги. А секс — это просто секс. И если кто-то хочет заплатить за то, что она и так бы сделала бесплатно, — почему нет?

Однажды к ней подошёл мужик в дорогом костюме. Сказал: «Я слышал, ты играешь. Мне нравится. Хочешь, я буду тебя спонсировать?». Она посмотрела на него и сказала: «А что ты хочешь взамен?». Он улыбнулся и сказал: «Ничего. Просто хочу, чтобы ты играла». Она засмеялась и сказала: «Иди нахуй. Я не продаюсь за красивые слова. Если хочешь меня трахнуть — скажи прямо. Если хочешь, чтобы я играла — плати за концерты. А если хочешь просто пиздеть — иди к другой». Он ушёл. А она осталась стоять с гитарой в руках, с сигаретой в зубах, и смотреть, как за окном клуба льёт питерский дождь. В кармане у неё лежали три тысячи рублей, мятые, как её жизнь, и это было больше, чем у неё было утром. Она затушила сигарету о подоконник, взяла гитару за гриф и пошла в подсобку — там был старый диван, на котором можно было поспать до утра. Завтра будет новый день, новый концерт, новые люди. И новые деньги. А пока — можно просто вытянуть ноги, закрыть глаза и слушать, как в соседней комнате кто-то пиздато играет на барабанах. Жизнь продолжалась. И это было охуенно.

Глава 4: Кассеты, которые трахали мозг.

В гараже у Бифа пахло не только бензином и машинным маслом. Там пахло чем-то ещё — старым винилом, пылью и чужими жизнями. На полке, рядом с банками от пива и коробками от сигарет, лежали кассеты. Много кассет. Они были подписаны от руки, кривыми буквами, и Рэми сначала просто смотрела на них, не понимая, что это за хуйня. Но Биф однажды сказал: «Хочешь понять, что такое настоящая музыка? Слушай. Не то, что по радио. А вот это». И он достал первую кассету. На ней было написано: «Motörhead. Ace of Spades».

Рэми было двенадцать. Она взяла кассету, вставила в старый магнитофон, который стоял в углу гаража, и нажала на play. И её снесло. Не просто снесло — её как будто ударило током. Голос Лемми, хриплый, как напильник по металлу, риффы, которые неслись вперёд, как мотоцикл без тормозов, барабаны, которые били прямо в грудь. Она стояла и слушала, открыв рот, а Биф смотрел на неё и ржал. «Вот, — сказал он. — Это Motörhead. Лемми. Он играет так, будто ему насрать на всё. И ему действительно насрать. Запомни это имя. Лемми Килмистер. Он — ебаный батя всего этого». Она запомнила. И с того дня начала приходить в гараж не только чтобы играть, но и чтобы слушать.

Биф был старым рокером, и у него была целая коллекция. Он не просто давал ей кассеты — он рассказывал истории. Про каждую группу, про каждого музыканта. Он говорил: «Вот это — Black Sabbath. Оззи Осборн. Он ебанутый. Он кусал голову летучей мыши на сцене. И его музыка — это тьма. Настоящая тьма. Не та, что в кино. А та, что внутри». Он ставил кассету, и Рэми слушала «Paranoid», и чувствовала, как что-то внутри неё открывается. Как будто в её голове была дверь, которую она не замечала, а Оззи её выбил ногой. Биф тогда добавил: «Оззи уже нет с нами, малая. Но его музыка будет жить, пока такие, как ты, её слушают. Запомни это. Музыка вечна. А люди — нет».

Потом был Judas Priest. Биф сказал: «Роб Хэлфорд. Он — бог металла. Он одевался в кожу и цепи, когда все остальные носили цветочки. Он показал, что металл — это не просто музыка. Это стиль. Это жизнь». Рэми слушала «Painkiller», и её пальцы сами тянулись к гитаре. Она пыталась повторить соло, но не могла. Оно было слишком быстрым, слишком техничным. И она злилась. Злилась на себя, на свои руки, на то, что она не может так играть. Но она не сдавалась. Она играла этот рифф снова и снова, пока пальцы не начинали кровоточить.

Потом была Metallica. Биф поставил «Master of Puppets» и сказал: «Вот это — Джеймс Хэтфилд. Он рычит, как собака. И Кирк Хэмметт. Он играет соло, которые ты будешь пытаться повторить всю жизнь. И не повторишь. Потому что это Кирк. А ты — не Кирк. Ты — ты. Но ты можешь учиться». Рэми слушала «Battery», и её тело само начинало двигаться в ритме. Она чувствовала, как музыка входит в неё, как что-то первобытное. Она играла этот рифф потом в гараже, и Биф кивал: «Неплохо. Но тебе не хватает злости. Ты играешь, как будто хочешь понравиться. А ты не должна хотеть понравиться. Ты должна хотеть разорвать». Она запомнила. И начала играть злее. А потом Биф добавил: «И ещё. Был у них басист. Клифф Бёртон. Он умер молодым. Автобус перевернулся. Но его бас — это фундамент. Без него не было бы ни Metallica, ни всего остального. Запомни его имя». Она запомнила. Клифф Бёртон. Человек, которого она никогда не увидит, но чей звук она будет слышать в каждой тяжёлой ноте.

Потом был Slayer. Биф поставил «Reign in Blood» и сказал: «Это — Керри Кинг. И Джефф Ханнеман. Они играют так, будто хотят убить всех, кто их слушает. И это охуенно. Потому что иногда надо просто убивать». Рэми слушала «Raining Blood», и её мозг плавился. Это было быстрее, злее, тяжелее, чем всё, что она слышала раньше. Она слушала эту кассету на репите три дня. Она пыталась играть эти риффы, и у неё не получалось. Но она не останавливалась. Она играла до тех пор, пока пальцы не покрывались мозолями, а потом эти мозоли не лопались. И тогда она поняла: вот оно. Вот та музыка, которая живёт внутри неё. Грязная, злая, без компромиссов.

Потом Биф достал кассету с надписью «Death». Он сказал: «Это Чак Шульдинер. Батя дэт-метала. Он играет так, что у людей идёт кровь из ушей. И он делает это лучше всех». Рэми слушала «Leprosy», и её как будто ударили по голове. Это было не просто тяжело. Это было технично. Это было сложно. Это было искусство. Она слушала и понимала, что вот этому она хочет научиться. Не просто долбить по струнам, а играть так, чтобы каждая нота имела значение. Чтобы каждая нота была как удар ножом.

Биф умер, когда ей было четырнадцать. Но кассеты остались. И она забрала их все. Она слушала их в своей комнате, в наушниках, чтобы родители не слышали. Она слушала их в гараже, когда играла сама. Она слушала их в школе, в плеере, который купила на деньги, отложенные с обедов. И с каждой кассетой её мир становился больше. Она узнавала новые имена, новые группы, новые звуки. И она начала искать сама.

В пятнадцать она нашла на барахолке кассету с надписью «Pantera». Она не знала, что это. Она купила её за пятьдесят центов и принесла домой. И когда она услышала «Cowboys from Hell», она поняла, что нашла что-то особенное. Даймбэг Даррелл. Его гитара была как бензопила. Она резала, она рвала, она уничтожала. Рэми слушала и чувствовала, как в ней поднимается что-то тёмное. Что-то, что она не могла контролировать. И она поняла, что хочет играть так же. Хочет, чтобы её гитара была оружием. Хочет, чтобы люди, которые её слушают, чувствовали то же, что она чувствует, когда слушает Даймбэга.

В шестнадцать она нашла Megadeth. Дэйв Мастейн. Человек, которого выгнали из Metallica, и который создал свою группу, чтобы доказать, что он лучше. И он доказал. «Holy Wars» была как удар в челюсть. Быстрая, техничная, злая. Рэми слушала и понимала, что это — вызов. Вызов всем, кто говорил, что она не сможет. И она приняла этот вызов.

Потом была Германия. Она приехала туда с пацанами из Римини на фестиваль, и там впервые услышала Rammstein. Живых. На сцене. Тилль Линдеманн, с огнемётом, с этим его голосом, который звучал как из преисподней. Рихард Круспе, с его риффами, тяжёлыми, как бетонные плиты. Это было не просто музыка. Это был театр. Это был пиздец. Это было искусство. И Рэми стояла в толпе, смотрела на них, и думала: «Вот так надо. Вот так надо играть. Чтобы люди не просто слушали. Чтобы они чувствовали. Чтобы они боялись». После концерта она подошла к сцене, нашла какого-то техника и спросила: «Как их зовут?». Он ответил: «Rammstein. Запомни. Они скоро будут везде». И она запомнила.

В Бельгии, на том самом фестивале, где она получила своё имя, она услышала Nirvana. Курт Кобейн. Грязный, рваный, настоящий. Он не пытался быть красивым. Он не пытался быть крутым. Он просто был. И это было самое крутое. Рэми слушала «Smells Like Teen Spirit» и понимала, что можно быть ебанутым, можно быть странным, можно быть собой. И это будет охуенно. А потом она узнала, что Курт тоже умер. Застрелился. И она сидела в фургоне, слушала «Something in the Way» и думала о том, что все самые охуенные уходят слишком рано. И что она не собирается уходить. Она собирается жить. Назло всем.

Потом был Queen. Она нашла старую кассету в Берлине, в секонд-хенде. Она не знала, что это. Она купила её из любопытства. И когда она услышала «Bohemian Rhapsody», она села на пол и слушала, не двигаясь, все шесть минут. Фредди Меркьюри. Голос, который мог быть нежным, как шёлк, и мощным, как ураган. Он играл с толпой, он управлял ей, он был богом. И Рэми поняла, что сцена — это не просто место, где ты играешь. Это место, где ты правишь. И она хотела править. А ещё она узнала, что Фредди тоже нет. СПИД. И это было так несправедливо, что она разбила бутылку об стену. Потому что мир — это ебаное место, которое забирает лучших. Но музыка остаётся. И она будет её слушать. Всегда.

Потом был Twisted Sister. Ди Снайдер. Человек, который послал цензоров нахуй. Человек, который сказал: «Мы не будем прогибаться». Рэми слушала «We're Not Gonna Take It» и чувствовала, как в ней поднимается злость. Злость на всех, кто говорил ей, что она должна быть другой. Злость на родителей, на учителей, на весь этот ебаный мир, который хотел, чтобы она была «нормальной». И она поняла, что не будет. Никогда.

Потом был Mötley Crüe. Мик Марс. Пол Стэнли. KISS. Глэм. Блеск. Шоу. Они показали, что металл может быть красивым. Что можно носить макияж, можно носить стразы, можно быть ярким. И это не делает тебя слабее. Это делает тебя сильнее. Потому что ты не боишься быть собой. Рэми слушала «Shout at the Devil» и улыбалась. Она понимала, что можно быть ебанутой и при этом охуенной. И это было важно.

Потом был W.A.S.P. Блэки Лоулесс. Шок-рок. Провокация. Он выходил на сцену с пилой, с мясом, с кровью. Он выводил людей из себя. И это было искусство. Рэми слушала «Animal ( Like a Beast)» и думала: «Вот это по-нашему. Вот это — свобода. Делать то, что хочешь, и насрать на всех».

Потом был Крупнов. Это случилось в Бельгии, когда панк дал ей кассету с надписью на русском. Она вставила её в магнитофон и услышала «Я остаюсь». И её порвало. Не потому что это было тяжело. Не потому что это было быстро. А потому что это было честно. Крупнов пел так, будто рвал себе грудь. Он вкладывал в каждую ноту всю свою боль, всю свою ярость, всю свою жизнь. И Рэми слушала и понимала, что вот это — настоящее. Неважно, что она не понимает слов. Важно, что она чувствует. И она чувствовала. Она чувствовала, что этот человек, этот русский, умерший в тридцать один год, говорит с ней через годы и расстояние. И она слушала его снова и снова. И когда она приехала в Россию, она первым делом нашла его могилу. Она пришла туда с гитарой, села на землю и играла «Я остаюсь». Просто для него. Просто чтобы сказать: «Я слышу тебя. Я помню. Я продолжаю».

А потом, уже в Питере, в том самом клубе на Лиговском, она познакомилась с парнем, который играл на барабанах в местной группе. Его звали Миша, и у него была целая коллекция винила. Он показал ей Lita Ford — «Kiss Me Deadly». И Рэми офигела. Женщина. С гитарой. Которая играла жёстко, сексуально и не пыталась быть «как мужик». Она была собой. И это было охуенно. Лита Форд стала для неё доказательством: можно быть королевой на сцене, можно брать всё, что хочешь, и при этом оставаться собой. А ещё Миша дал ей кассету The Runaways — и там был тот самый грязный, уличный, девичий бунт, который она чувствовала внутри себя. «Cherry Bomb» стала её гимном на следующие несколько недель.

Миша же показал ей Slipknot. Мик Томпсон. Маски, агрессия, хаос. Но при этом — идеальная техника. Рэми смотрела их концерт на видео и понимала, что за всей этой ебанутостью стоит работа. Огромная работа. И это её вдохновляло. Она не просто хотела быть ебанутой. Она хотела быть ебанутой и при этом лучшей.

А потом был Slash. Тот самый парень из Guns N' Roses. И Миша рассказал ей историю: что Слэш, оказывается, начинал на B.C. Rich Warlock. На том самом инструменте, который она теперь держала в руках. И это было как знак. Как подтверждение того, что она на правильном пути. Неважно, с чего ты начинаешь. Важно, куда ты идёшь.

А уже позже, листая ночью ленту в телефоне, она случайно наткнулась на Phoebe Bridgers. Какая-то инди-певица, грустная, в странном платье, играла на её любимом, агрессивном, хищном Warlock. Рэми сначала зависла: какого хуя? Этот инструмент создан для того, чтобы проламывать черепа! Но она послушала. И поняла, что это охуенно по-своему. Phoebe доказала ей, что Warlock — это не просто меч для убийства. Это гриф, на котором можно играть что угодно, если у тебя есть яйца и своя собственная боль. Это дало Рэми свободу. Она поняла, что не обязана быть только «дэт-металлисткой». Она может быть кем угодно. Главное — чтобы это шло изнутри.

Она несла их всех с собой. Все эти кассеты, все эти имена — от Оззи до Phoebe. И она не собиралась останавливаться.

Глава 5. Прямой эфир. Часть 1: Исповедь на острие.

Студия пахла перегретым пластиком, потом и дешёвым кофе. Огромный павильон, забитый людьми, камерами, микрофонами на длинных жердях. Операторы сновали туда-сюда, как муравьи, проверяли свет, поправляли провода. Воздух был наэлектризован до предела. Все ждали её.

Рэми сидела в центре, на старом кожаном диване, который видал и лучшие времена, и худшие. Она была одета по-своему: огромная чёрная футболка с логотипом какого-то андеграундного польского дэт-металла, рваные джинсы, тяжелые ботинки. Бирюзовые пряди в чёрных волосах падали на бледное лицо. Она не улыбалась, не пыталась казаться милой. Она просто сидела, откинувшись на спинку, положив ногу на ногу, и курила, стряхивая пепел прямо на пол. На коленях у неё лежал он. Её BC Rich Warlock. Тот самый. Острый, хищный, ободранный, с множеством шрамов и наклеек. Он выглядел как оружие, принесённое на светскую беседу.

Напротив неё сидел журналист — прилизанный мужик в пиджаке, с идеальной укладкой и микрофоном в руках. Он явно нервничал. За его спиной толпились другие: блогеры, фанаты, какие-то левые люди с телефонами. Все смотрели на неё, как на дикое животное, которое вот-вот либо зарычит, либо засмеётся.

— Итак, Рэми, — начал журналист, прочистив горло, — мы рады приветствовать вас в эфире. Вы — одна из самых ярких и... эпатажных фигур на мировой сцене. Ваш тур собрал миллионы. Ваши альбомы рвут чарты. Скажите, как вы себя чувствуете на вершине?

Рэми затянулась, выпустила дым в сторону камеры и усмехнулась.

— На вершине? — переспросила она, голос у неё был хриплый, как у человека, который только что орал два часа подряд. — Я не знаю, что это за хуйня. Я просто играю. Просто ебу. Просто делаю то, что хочу. А то, что вы называете «вершиной», — это просто ещё одна сцена. Просто ещё один зал. Просто ещё одна толпа, которую нужно разорвать.

— Но вы согласны, что путь был долгим? — не унимался журналист. — С чего всё начиналось?

Рэми прикрыла глаза. На секунду она вернулась в тот гараж в Римини. Она почти почувствовала запах бензина и машинного масла.

— Всё началось с одного старого мудака по имени Биф, — сказала она, и в её голосе впервые появилась нежность. — Он был старым рокером. У него был гараж, забитый хламом. И у него была гитара. Он дал мне её, когда мне было двенадцать. Он сказал: «У тебя руки не для пианино». И он был прав. Он умер, когда мне было четырнадцать. Но он оставил мне кассеты. И я слушала их. Motörhead, Slayer, Death. Я слушала их в наушниках, чтобы родители не слышали. И я играла. Я играла так, что у меня кровоточили пальцы. Потому что я хотела быть как они. Как Лемми. Как Керри Кинг. Как Чак Шульдинер. Я хотела, чтобы моя музыка была грязной. Злой. Настоящей.

— А как вы учились петь и играть одновременно? — спросил кто-то из зала, робко подняв руку.

— Это ебаный ад, — засмеялась Рэми. — Ты думаешь, это легко? Ты играешь рифф, у тебя пальцы бегают по грифу, и тут тебе надо ещё орать в микрофон, чтобы не сбиться с ритма. Я делала это часами. В гараже. В пустых клубах. Я ставила метроном и играла один и тот же рифф, пока не начинала задыхаться. Я пыталась петь так, чтобы мой голос не терялся за гитарой. Чтобы он был таким же громким. Таким же злым. И знаете что? Я до сих пор учусь. Каждый блять день. Потому что идеала нет. Есть только звук, который ты создаёшь прямо сейчас.

Журналист кивнул, делая пометки в блокноте.

— А что насчёт ваших страхов? Переломных моментов? Вы ведь переехали из Италии в Россию. Это было непросто?

— Страх? — Рэми выпрямилась, и в её глазах блеснуло что-то тёмное. — Я боялась, что умру, как Биф. Что моё сердце остановится в каком-то грязном клубе, и никто даже не заметит. Я боялась, что останусь одна. Что все эти люди, которые сейчас смотрят на меня, отвернутся, как только я перестану играть. Но потом я поняла: страх — это хуйня. Он заставляет тебя сидеть на месте. А я не могу сидеть на месте. Я должна идти. Я должна играть. Даже если страшно.

Она отложила сигарету, взяла в руки гитару.

— Вот, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Вы всё спрашиваете про музыку. Про славу. А вы посмотрите на неё. Это не просто гитара. Это моя жизнь. Моя память. Моя кровь.

Она подняла Warlock, поднесла его к камере. Свет софитов выхватил из темноты каждую деталь.

— Видите эти царапины? — она провела пальцем по выщербленному дереву. — Это не просто сколы. Это мои шрамы. Вот здесь, на пере, я выжгла подпись. Это Биф. Тот самый старый мудак из гаража. Он дал мне первую гитару. И я хочу, чтобы он знал: я всё ещё играю.

Она повернула гитару.

— Вот тут — летучая мышь. Оззи. Он умер. Но его музыка будет жить, пока я её играю. А вот тут — маленький крест. Это Крупнов. Анатолий. Русский. Я не понимала слов, но я чувствовала его боль. И я приехала в Россию, чтобы найти его могилу. И я нашла. И я играла для него.

Она провела пальцами по датчикам.

— Тут выгравировано «R.I.P. Cliff». Это Клифф Бёртон. Басист Metallica. Он умер молодым. Но его бас — это фундамент. Без него не было бы ни меня, ни моей музыки. А тут, между ладами, я врезала символы. Меч — это Slayer. Керри Кинг. Молния — Pantera. Даймбэг. V-образный знак — Megadeth. Дэйв Мастейн. А на задней стороне корпуса — наклейки. Death. The Runaways. Rammstein. Nirvana. KISS. W.A.S.P. Queen. Slipknot. Twisted Sister. Mötley Crüe. Slash. И даже Phoebe Bridgers. Все они здесь. Все они во мне. Все они играют вместе со мной.

Она опустила гитару, и в студии повисла тишина. Камеры продолжали работать, микрофоны ловили каждый звук. Рэми смотрела в пол, и её пальцы всё ещё касались струн, будто она боялась отпустить их.

— Вы знаете, — начала она медленно, и её голос дрогнул. — Я многое сделала в этой жизни. Я трахалась с кем хотела. Я посылала нахуй всех, кто пытался меня остановить. Я жила так, как хотела. Но есть одна вещь, которую я так и не смогла сделать.

Она подняла глаза. И посмотрела прямо в камеру. Прямо в объектив, который смотрел на миллионы людей по всему миру.

— Я не сказала своим родителям, что люблю их, — произнесла она. — Я уехала из Римини. Я оставила их. Я знаю, что они хотели для меня другой жизни. Они хотели, чтобы я была нормальной. Чтобы я вышла замуж, родила детей, жила тихо. А я выбрала гитару. Я выбрала грязь. Я выбрала эту ебаную сцену. И я знаю, что им было больно.

Она сглотнула. В студии никто не двигался. Операторы замерли. Журналист забыл про свой блокнот. Все смотрели на неё.

— Мам. Пап. Я знаю, что вы, скорее всего, это смотрите. Или кто-то из ваших соседей вам это покажет. И я хочу, чтобы вы знали: я вас люблю. Я люблю вас, даже если вы меня не понимаете. Я люблю вас, даже если вы никогда не простите меня за то, что я уехала. Я люблю вас, потому что вы дали мне жизнь. И эту жизнь я проживаю так, как хочу. Так, как могу. Так, как умею.

По её щеке скатилась слеза. Одна. Она не вытирала её. Она просто смотрела в камеру.

— Я знаю, что на этой гитаре есть все, кто меня создал, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Но на ней нет вас. Я исправлю это. Прямо сейчас.

Она потянулась за пазуху и достала маленький гравёр. Металлический, тяжёлый, с острым наконечником. Она включила его. В студии раздался резкий, визжащий звук. Все вздрогнули.

Рэми поднесла гравёр к нижнему рогу гитары. Она наклонилась, почти касаясь лицом дерева, и начала выцарапывать. Медленно, аккуратно, вкладывая в каждую линию всю свою боль и всю свою любовь.

— Mamma e Papà, — прошептала она, выводя буквы. — Теперь вы здесь. Навсегда. Где бы я ни играла. В какой бы стране я ни была. Вы играете вместе со мной.

Она выключила гравёр. Подняла гитару. Показала её камере. На нижнем роге, рядом с подписью Бифа и летучей мышью Оззи, теперь были вырезаны два слова. Простых. Честных.

— Спасибо, — сказала она, и её голос сорвался. — Спасибо, что дали мне жизнь. Я вас люблю. И я всегда буду вашей дочерью. Даже если я ебанутая рокерша, которая трахается с кем попало и посылает всех нахуй. Я всё равно ваша. И я всегда буду играть для вас.

Она опустила гитару. В студии была тишина. А потом кто-то в зале начал хлопать. Сначала один. Потом другой. Потом весь зал взорвался аплодисментами. Операторы плакали. Журналист вытирал глаза. А Рэми сидела на диване, сжимая в руках свою гитару, и смотрела в камеру. Она знала, что сейчас, где-то в Римини, в маленькой квартире, её родители смотрят этот эфир. И она знала, что они плачут. И она знала, что они гордятся ей. Даже если никогда не скажут этого вслух.

Глава 5. Прямой эфир. Часть 2: Не лезь в чужой Warlock со своим Les Paul.

В зале повисла пауза. Кто-то нервно засмеялся, кто-то кашлянул. Журналист в пиджаке открыл рот, чтобы перехватить инициативу и вернуть разговор в приличное русло, но не успел.

Из третьего ряда, прямо из-за спин операторов с камерами, поднялся парень. Худой, в очках с толстыми линзами, в застиранной футболке с логотипом какого-то гитарного магазина. В руках он нервно крутил медиатор. У него был тот самый взгляд — взгляд человека, который всю жизнь сидит на форумах, учит теорию, но на сцену выходит только чтобы сыграть три аккорда в баре по пятницам. Он думал, что нашел свой момент.

— Рэми, — начал он, и голос у него предательски дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Раз уж мы заговорили о гитарах... Я слышал, вы говорите, что шарите. Но давайте будем честны. Ваш Warlock — это же чисто понты. Острые углы, агрессивный вид. Вам не кажется, что это инструмент для тех, кто не умеет играть, а хочет просто выглядеть круто на сцене? Вот, скажем, настоящие профессионалы выбирают Gibson Les Paul или Fender Stratocaster. А это... — он пренебрежительно махнул рукой в сторону её гитары, — это же просто кусок дерева для подростков.

В студии стало тихо. Операторы замерли, ожидая взрыва. Все знали, что Рэми может просто послать его нахуй, и это будет справедливо.

Но Рэми не вспыхнула. Она смотрела на него так, как энтомолог смотрит на букашку, которая пытается казаться слоном. Она даже не потянулась за сигаретой. Она просто медленно откинулась на спинку дивана, положила руку на гриф своего Warlock и улыбнулась. Улыбка была холодной, как лезвие.

— Слышь, очкарик, — сказала она, и её голос был на удивление спокойным. — Ты сейчас хуйню сморозил. Причем дважды.

Она встала. Медленно. Взяла гитару за гриф, подняла её, и свет софитов заиграл на металлических деталях.

— Во-первых, — начала она, подходя ближе к краю сцены, — ты путаешь понятия. Gibson Les Paul — это классика. Это теплое, плотное звучание, махагон, кленовый топ. Это гитара для блюза, для классического рока, для тех, кто играет на чистом звуке или на легком перегрузе. Fender Stratocaster — это универсальность. Ольха, клен, три сингла. Это звук для фанка, для инди, для тех, кто любит стеклянный, прозрачный саунд.

Она подошла еще ближе, нависая над парнем, который внезапно понял, что ошибся с выбором оппонента.

— А теперь слушай сюда, — продолжила она, и в её голосе появилась сталь. — B.C. Rich Warlock, на котором я играю, — это не для понтов. Это для агрессии. Это для тех случаев, когда тебе нужно, чтобы звук резал, как бензопила. У меня стоит махагон, который дает плотный, тяжелый низ. У меня стоят активные хамбакеры, которые выдают такой выхлоп, что твой Marshall захлебнется, если ты не умеешь с ним обращаться. У меня мензура, которая позволяет опускать строй до drop C, и при этом струны не превращаются в сопли.

Она усмехнулась.

— Ты говоришь «настоящие профессионалы». А ты знаешь, что Чак Шульдинер играл на B.C. Rich Stealth? Знаешь, что Керри Кинг из Slayer играл на B.C. Rich? Знаешь, что Слэш, тот самый Слэш, который сейчас для тебя бог на Gibson, начинал свою карьеру на дешевом Warlock в грязных клубах Голливуда? Потому что ему нужен был звук, а не логотип на пере.

Она обернулась к камерам, ища глазами зал.

— Вы хотите поговорить про гитары? Давайте. Я могу вам сказать, что у меня за дерево, какие датчики, какой бридж. Я могу отличить японский Jackson 90-х от корейского переиздания с закрытыми глазами, просто по весу. Я знаю, что для дэта лучше брать активные EMG, а для гранжа — пассивные Seymour Duncan. Я знаю, как правильно настроить флойд-роуз, чтобы он не расстраивался после каждого бенда. Я знаю, что если у тебя лады из нержавейки, то звук будет звонче, но струны будут стираться быстрее.

Она снова повернулась к парню.

— А ты, дружок, знаешь, чем отличается ольха от болотного ясеня? Ты слышал разницу между 50-м и 60-м профилем грифа? Ты понимаешь, почему у меня на пере выжжена подпись Бифа, а не логотип B.C. Rich? Потому что гитара — это не бренд. Это инструмент. И если ты не понимаешь, как он работает, то ты просто потребитель. А потребители не играют. Они покупают.

Она замолчала. В зале снова стало тихо, но уже по другой причине. Парень стоял красный, как вареный рак, и смотрел в пол. Его медиатор, который он крутил в руках, теперь валялся на полу.

Рэми демонстративно поставила гитару обратно на колени, провела пальцами по струнам, извлекая короткий, злой рифф.

— Ещё вопросы? — спросила она, даже не глядя на него. — Или мы можем вернуться к тому, о чем я говорила? Потому что про траханье я могу рассказать гораздо больше интересного, чем про то, какой формы у меня корпус.

Зал нервно засмеялся, но из глубины студии, из-под самого потолка, раздался спокойный, взрослый голос. Это был старый музыкальный критик, седой мужик с блокнотом, который сидел на этом шоу явно не ради хайпа, а ради сути.

— Рэми, — сказал он, не повышая голоса, но его услышали все. — Вы известны на весь мир. Ваши альбомы продаются миллионами. Но давайте отойдем от скандалов и поговорим о музыке. Вы поёте? Или вы предпочитаете инструментал? Что вообще человек услышит, если придет на ваш концерт? Какую музыку вы играете?

Рэми посмотрела на него, и в её глазах промелькнуло уважение. Наконец-то нормальный вопрос. Она выпрямилась, поправила гитару на коленях и провела пальцами по струнам, извлекая короткий, злой, металлический аккорд.

— Знаешь, — начала она, и голос её стал серьёзным, без тени той игривости, что была минуту назад. — Я пишу всё сама. От и до. Я не просто стою с гитарой и бренчу три аккорда. Я пишу риффы, я пишу тексты, я выстраиваю структуру песен. И да, я пою. Но не так, как это делают эти ваши поп-звёздочки с автотюном.

Она усмехнулась.

— Я не пою. Я рычу. Я ору. Я выплёвываю слова так, будто они жгут мне горло. Если вы придёте на мой концерт, вы услышите дэт-метал, замешанный на трэше и индустриальном пиздеце. Представь, что ты взял Slayer, добавил туда мрачную атмосферу Rammstein, всыпал техничности от Death и залил это всё грязным, рваным гранжем от Nirvana. Вот это — моя музыка.

Она посмотрела на журналиста в пиджаке, потом снова на критика.

— Но есть у меня и инструментальные вещи. Иногда слова — это лишнее. Иногда нужно просто, чтобы гитара говорила за тебя. У меня есть треки, где я просто играю соло. Долгие, тяжёлые, техничные соло, где каждая нота — это как удар ножом. Без слов. Только я, моя гитара и тишина, которая взрывается.

Она снова ударила по струнам, и этот звук прокатился по студии, как раскат грома.

— Мои песни — это не про «я тебя люблю» или «я тебя бросила». Это про злость. Про свободу. Про то, какого это — быть ебанутой в мире, который хочет, чтобы ты была удобной. Я пишу о том, что вижу. О том, как горят мосты. О том, как люди предают. О том, как я трахаюсь. О том, как я теряю тех, кого люблю.

Она перевела дыхание и посмотрела прямо в камеру.

— Так что да. Я пою и играю одновременно. Я пишу свои песни от первой до последней ноты. И если кто-то думает, что я просто красивая девочка с острым инструментом, то пусть он придёт на мой концерт. Через два часа он уйдёт с разбитыми ушами и с полным пониманием того, что такое настоящая музыка.

Критик кивнул, что-то записал в блокнот и больше не задавал вопросов. А Рэми снова откинулась на спинку дивана, давая знак, что готова отвечать на что угодно, включая вопросы про траханье.

Глава 5. Прямой эфир. Часть 3: Голая правда.

...Критик кивнул, что-то записал в блокнот и больше не задавал вопросов. А Рэми снова откинулась на спинку дивана, давая знак, что готова отвечать на что угодно.

— Ну что, — сказала она, и в её голосе снова появилась та самая ебанутая искра. — Я же обещала рассказать про траханье. Давайте, спрашивайте. Только без этих ваших стеснительных «а вот как вы относитесь к романтике». Я вам сразу скажу: романтика — это для тех, у кого нет яиц.

Зал зашевелился. Кто-то засмеялся, кто-то смутился. А она продолжила, не дожидаясь вопроса:

— Секс для меня — это как сыграть пиздатый рифф. Быстро, грязно, с кайфом и без ебаных обязательств. Я не вижу в этом ничего святого. Я хочу — я беру. Хочу после концерта, когда адреналин бьёт в голову, — беру. Хочу в туалете клуба, пока за стеной играет следующая группа, — беру. И мне насрать, что вы об этом подумаете. Это моё тело. И я делаю с ним то, что хочу.

Она провела пальцем по краю гитары, и ухмыльнулась.

— Но есть одно «но». Вы можете трахаться со мной, но вы не получите меня. Потому что моё сердце — оно не для вас. Оно для музыки. И если вы думаете, что можете залезть мне в душу через постель, то вы ебанутые. Я не влюбляюсь в тех, с кем сплю. Я влюбляюсь в звук. В гитару. В то чувство, когда ты выходишь на сцену, и весь мир замирает. Вот это — настоящая страсть.

Она сделала паузу. В её глазах на секунду мелькнула тень.

— Хотя был один человек, — сказала она тише. — Давно. Он почти заставил меня бросить гитару. Он хотел, чтобы я была «нормальной». Хотел, чтобы я сидела дома, варила ему борщ и ждала его с работы. И знаете что? Я почти согласилась. Я была готова променять свой Warlock на ебаную кастрюлю. Но в последний момент я посмотрела на свои руки, на свои мозоли, и поняла: если я это сделаю, я умру. Не физически. А внутри. И я ушла. В никуда. С гитарой за спиной. И я не жалею. Ни на секунду.

Она замолчала. Атмосфера в студии стала тяжелой, как перед грозой. Журналист в пиджаке нервно сглотнул и задал следующий вопрос, который явно был заготовлен заранее:

— Рэми, а что насчёт ваших страхов? Вы говорили, что боялись умереть, как Биф. Но сейчас вы на вершине. Чего вы боитесь теперь?

Рэми выпрямилась. Она больше не улыбалась. Её лицо стало серьезным, почти каменным.

— Выгорания, — сказала она. — Я боюсь однажды проснуться и понять, что моя гитара стала просто куском дерева. Что я больше не чувствую этот ток, который бьёт по струнам и уходит в кончики пальцев. Я боюсь, что стану такой же, как те, кого я ненавижу. Тех, кто играет на сцене, потому что это работа. Потому что надо платить по счетам. Потому что контракт. Я боюсь предать себя.

Она посмотрела в сторону, будто видела перед собой что-то, чего не видели другие.

— Я уже была на грани, — продолжила она. — После одного тура, где я играла двадцать концертов подряд. Я пила, я трахалась, я не спала сутками. И в какой-то момент я вышла на сцену и поняла, что мне насрать. Мне было насрать на зал, на музыку, на всё. Я просто отрабатывала номера. И это был самый страшный момент в моей жизни. Потому что если мне насрать — значит, я умерла. И тогда я взяла отпуск на три месяца. Уехала в какую-то глушь. Жила в хижине без интернета. Играла на акустике. Просто для себя. И постепенно звук вернулся. Боль вернулась. Жизнь вернулась.

Она обвела взглядом зал, и в её глазах снова загорелся тот самый огонь.

— А теперь про тех, кого больше нет. Я не хочу об этом говорить много. Но вы спросили про страхи. Я боюсь забвения. Я боюсь, что однажды умру, и через год обо мне никто не вспомнит. Потому что вокруг столько великих, которые ушли. И я плакала по каждому из них.

Она начала загибать пальцы.

— Когда умер Оззи, я была в Берлине. Я сидела в баре, пила виски и слушала «Paranoid» на повторе. Я ревела, как сучка, потому что для меня он был как дед. Ебанутый, но родной дед.

Когда умер Лемми, я напилась в хлам. Я вышла на сцену в каком-то клубе, схватила микрофон и заорала «Ace of Spades». Я сорвала голос на три дня. Я не могла говорить. Но я не жалею.

Курт... Курт — это отдельная история. Я понимаю его. Понимаю то отчаяние, когда весь мир хочет от тебя одного, а ты хочешь совсем другого. Я стояла на краю пропасти, как и он. Но меня спасла гитара. Она вытащила меня. А его — нет. И я до сих пор не знаю, почему.

Она сделала паузу. И в студии стало так тихо, что было слышно, как где-то за стеной гудит вентиляция.

— А Крупнов... — она сглотнула. — Я не знала его лично. Я вообще не понимала русский, когда впервые услышала его голос. Мне дал кассету какой-то панк в Бельгии. Я вставила её в магнитофон, и меня просто порвало. Это была такая боль, такая ярость, такая честность, что я не могла дышать. А потом я узнала, что он умер. В тридцать один год. В студии. И я почувствовала, будто потеряла что-то очень важное. Что-то, чего у меня никогда не было, но что я всегда искала. Когда я приехала в Россию, я первым делом нашла его могилу. Я пришла туда с гитарой, села на землю и играла «Я остаюсь». Просто для него. Чтобы он знал: его музыка спасла одну ебанутую итальянку от того, чтобы сойти с ума.

Она замолчала. И в этот момент на столе, рядом с ней, загорелся экран телефона. Она мельком взглянула на него, и её лицо изменилось. Оно стало мягче. Она взяла телефон в руки, посмотрела на экран, и по её щеке снова скатилась слеза. Но на этот раз она улыбалась.

— Блядь, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Ну вот. Они посмотрели.

Она подняла телефон и показала его камере. На экране светилось сообщение от контакта «Мама»: «Мы смотрим. Мы тебя любим. И мы гордимся тобой, Рэми».

Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, но улыбка не сходила с её лица.

— Я не думала, что они это увидят, — сказала она. — Я вообще не думала, что они захотят это увидеть. Но они здесь. И они... они гордятся мной. Мои родители, которые хотели, чтобы я была нормальной. Мои родители, которые плакали, когда я уезжала. Они гордятся мной.

Она положила телефон на колени и посмотрела в зал, и в её глазах была не злость, не вызов, а что-то очень простое и человеческое.

— Знаете, — сказала она. — Я хочу оставить после себя не просто альбомы. Я хочу оставить после себя школу. Я хочу, чтобы маленькие девочки из ебанутых городов, где нет ничего, кроме заводов и скуки, видели меня на экране и думали: «А ведь я тоже могу». Я хочу, чтобы они брали в руки гитару и шли на сцену. Я хочу, чтобы они знали: вы можете быть кем угодно. Хоть шлюхой, хоть святой. Хоть рок-звездой, хоть библиотекаршей. Главное, чтобы у вас была своя гитара. Своё мнение. Своя жизнь. И если кто-то скажет вам, что вы не сможете, — пошлите его нахуй. Я так и сделала.

Она поднялась с дивана. Медленно. Взяла свой Warlock за гриф. В студии снова повисла тишина, но уже другая. Не напряженная, а какая-то... торжественная.

Она подошла к самому краю сцены, посмотрела прямо в объектив главной камеры и ухмыльнулась.

— А теперь, блять, заткнитесь и слушайте.

Она ударила по струнам. И это был не просто звук. Это был удар. Тяжёлый, злой, техничный рифф, в котором было всё: и ярость Slayer, и мощь Rammstein, и боль Крупнова, и грязь Римини, и холод Питера. Она играла секунд двадцать, не останавливаясь, и стёкла в студии начали звенеть. Операторы вжались в свои камеры. Кто-то в зале закрыл уши руками. А она играла. Играла так, будто хотела разорвать этот мир на куски.

А потом резко заглушила струны ладонью. Тишина. Абсолютная. Она повесила гитару на плечо, развернулась и пошла к выходу. Не оборачиваясь. Не улыбаясь. Просто ушла. И эфир закончился.


Глава 6. Часть 1: Группа: Warlock's Curse.
┌── Ромина (Рэми) ──┐Вокал┌── Основательница группы ──┐

└── BC Rich Warlock ──┘возраст 21 год ──┘

┌── Виттория (Вито) ──┐Молот┌── Барабанщица ──┐

└── Pearl Session Studio Select STS943XP Piano Black ──┘возраст 22 года ──┘

┌── Алессандра (Лекс) ──┐Грув┌── Бас гитаристка ──┐

└── Fender American Vintage II 1960 Precision Bass ──┘возраст 20 лет ──┘
Глава 6. Часть 2: Биография участниц.

Лекс: Наследница мастерской.

В мастерской её отца всегда пахло сандаловым деревом, льняным маслом и старым лаком. Алессандра выросла среди этих запахов, среди стружки, которая оставалась после обработки грифов, и среди звуков настраиваемых скрипок. Она знала, как пахнет клен, из которого делают деку, и как выглядит палисандр, из которого делают накладки. Дед, отец, дяди — все они были лютье. Мастерами, которые реставрировали инструменты для оперных театров и филармоний. В их доме не было рока. Только Бах, Вивальди и идеальный порядок.

Алессандра играла на фортепиано с пяти лет, а на виолончели — с семи. У неё были золотые руки и идеальный слух. Она могла с закрытыми глазами настроить скрипку и сыграть сложнейшую сонату. Родители видели в ней будущее семьи. Они хотели, чтобы она играла в симфоническом оркестре, а потом вышла замуж за дирижера, и жила тихой, правильной, стерильной жизнью.

Но Алессандра задыхалась в этой стерильности. Классика была красивой, но она не била в грудь. Она не заставляла кровь кипеть.

Всё изменилось в пятнадцать лет. Она чинила в мастерской старый, обшарпанный бас без бренда, который валялся в углу. Она подключила его к маленькому комбику, чтобы проверить звукосниматели, и случайно наткнулась на радиостанцию, где играли Powerwolf.

Это был трек «Sanctified with Dynamite».

Алессандра замерла с медиатором в руке. Церковный орган, латинские хоры, готический пафос и при этом — тяжелые, злые гитары Аттилы Дорна и Мэтью Грейвульфа. Это было величественно. Это было эпично. Это было так далеко от Баха, что у неё перехватило дыхание. Она слушала эту песню пять раз подряд, пытаясь понять, как это вообще возможно — соединить оперу и металл.

Она начала копать глубже. Нашла Nightwish. И когда она услышала «Ghost Love Score» с этим симфоническим оркестром и оперным вокалом, она поняла, что пропала. Но больше всего её зацепил бас Эмппу Вуоринена. Он не просто держал ритм. Он вел мелодию. Он был фундаментом. Алессандра слушала, как он играет, и понимала: она хочет делать так же.

Потом была Epica с их «Cry for the Moon», где тяжелые гитары Марка Янсена переплетались с хором и гроулом. Потом Within Temptation с «Ice Queen», где Шэрон ден Адель пела так, что у Алессандры мурашки шли по коже. Потом она добралась до стариков из Deep Purple и их «Child in Time». Джон Лорд на органе Хаммонда и Ричи Блэкмор на гитаре. Это была классика рока, но исполненная с такой виртуозностью, что Алессандра поняла: это не просто шум. Это искусство.

Она начала играть по ночам. Пряталась в подвале мастерской, брала тот самый старый бас без бренда и играла. Её пальцы, привыкшие к тонким струнам виолончелей, сначала болели, покрывались мозолями. Но она не останавливалась. Она играла до утра, пока в мастерскую не начинал пробиваться рассвет. Родители ничего не замечали. Они были заняты своими скрипками.

А потом она попала на концерт Рэми.

Это случилось в Норвегии, в Осло. Отец привез её на семейную поездку — на выставку старинных инструментов и мастер-класс по лютье. Алессандра сбежала с этой скучной выставки, зашла в кафе, и там, на стене, увидела ебаную листовку: «Сегодня. Рэми. Warlock. Deathcore. Подвал "Гнилой зуб"».

Она пошла туда. Подвал был грязный, с низким потолком и запахом пота и пива. Алессандра пришла туда тайком, надев огромную клетчатую рубашку, чтобы её не узнали. И она увидела её. Итальянку с бирюзовыми волосами, которая вышла на сцену с острым, как бритва, BC Rich Warlock.

Рэми не играла. Она насиловала свою гитару. Первым треком был кавер на «Hellhole» Immortal Disfigurement. Это был не просто кавер, это был ебаный вызов. Техничный, symphonic deathcore, где CJ McCreery рычит так, что кишки выворачивает. Рэми на своём Warlock играла эту партию, и это звучало как приговор. Она скакала по сцене, орала в микрофон, и её звук был как удар кувалдой. Это был не симфонический металл. Это был грязный, сырой, злой дэт-метал.

Зал в экстазе, но она не остановилась. Она сказала в микрофон: «А теперь я сыграю вам то, что написала сама». И она ударила по струнам. Это была её песня — «Cenere» (Пепел). Она рычала в микрофон, медленно, с расстановкой:
«Ho bruciato la mia casa per vederti bruciare...» (Я сжёг свой дом, чтобы увидеть, как ты горишь...)
«...now I'm standing in the ashes, and I'm finally fucking free» (...теперь я стою в пепле, и я наконец-то, блять, свободен).

Алессандра стояла в толпе, и внутри неё что-то сломалось. В хорошем смысле. Она поняла, что все эти годы училась играть «правильно». А Рэми играла по-настоящему. Без правил. Без оглядки на манеры и приличия. Она выкладывала всю свою ярость на струны, и эта ярость передавалась залу.

В тот вечер Алессандра вернулась в отель и срезала свои длинные, ухоженные волосы. Она сделала рваный боб.

— Я больше не Алессандра, — сказала она своему отражению в зеркале. — Меня зовут Лекс.

Это имя она придумала сама. Алессандра — это слишком длинно, слишком сладко, слишком по-итальянски. А «Лекс» звучало как закон. Как выстрел. Как короткое, резкое слово, которое не терпит возражений. Это было её личное восстание.

Вернувшись в Италию, она поняла, что не может больше жить в этом музее классической музыки. Она бросила консерваторию. Она перестала играть Баха. И тогда её вызвали на семейный совет в мастерскую.

За большим деревянным столом сидели: отец (суровый, с руками в мозолях от струн), дед (старый, мудрый, с усталыми глазами), дяди и мать. Они собрались, потому что до них дошли слухи: Алессандра забросила учебу, связалась с какими-то «дикарями», и вообще ведет себя странно.

Она вошла, уже с рваным бобом, в клетчатой рубашке. Начался скандал. Отец стукнул кулаком по столу: «Ты позоришь династию! Мы реставрируем скрипки для театров Ла Скала, а ты хочешь играть этот... этот грохот для наркоманов?». Дядя поддакнул: «Это даже не музыка. Это просто долбежка по струнам». Мать плакала в платок.

Лекс не кричала в ответ. Она сохраняла манеры. Она спокойно взяла тот самый старый, обшарпанный бас без бренда, который валялся в углу, и подключила его к усилителю в мастерской.
Она сказала: «Вы учили меня, что музыка — это не просто ноты. Это душа. Это боль. Это история. Так послушайте мою историю».

И она заиграла. Не просто гаммы. Она заиграла тот самый тяжелый, жирный, техничный бас, который выучила. Но она играла его виртуозно, с той же чистотой и страстью, с какой играла Баха. Она показывала им, что этот «шум» требует такого же мастерства, такой же дисциплины и таких же мозолей на пальцах. Она вкладывала в этот бас всю свою любовь к Powerwolf, Nightwish и Рэми.

Когда она закончила, в мастерской стояла тишина. Отец смотрел на неё, открыв рот. Дяди потупили взгляды. А потом встал дед. Он подошел к ней, посмотрел на этот обшарпанный бас в её руках, а потом сказал:
«Эта рухлядь тебя не достойна. Ты играешь как ебанутая, но у тебя талант. Настоящий».

Он подошел к огромному сейфу в углу мастерской, открыл его. Там, в бархатном чехле, лежал Fender American Vintage II 1960 Precision Bass — тот самый, с черным глянцевым корпусом и черепаховым пикгардом. Семейная реликвия, которую они хранили десятилетиями.

Дед достал его и протянул ей:
«Знаешь, когда я был молодым, я тоже хотел играть джаз. Но мой отец запретил мне. Я не хочу, чтобы ты жила с этим сожалением. Этот инструмент создан для настоящей музыки. Неважно, классика это или твой... металл. Иди. Играй. И не возвращайся, пока не станешь легендой».

Отец попытался возразить, но дед оборвал его одним взглядом.

Лекс взяла бас. Он был тяжелым, теплым, с идеальным грифом из палисандра. Она прижала его к груди, и в её глазах стояли слезы, но она не плакала. Она просто сказала:
«Спасибо. Я не подведу».

И она ушла. С басом в руках, с рваным бобом, с новым именем. Она больше не была Алессандрой. Она была Лекс. И она была готова порвать этот мир нахуй.


Вито: Черный монолит.

В Москве пахнет не так, как в Питере. Здесь нет той сырости и ветра с залива. Здесь пахнет бензином, выхлопными газами, фастфудом и амбициями. Миллионы людей толкаются в метро, пытаясь доказать друг другу, что они чего-то стоят. Виттория ненавидела эту суету. Она ненавидела её с самого детства.

Она выросла в обычном спальном районе, где серые многоэтажки упирались в серое небо. Вокруг всегда было слишком много слов. Взрослые пиздели о политике, о ценах, о том, как правильно жить. Сверстники пиздели о том, кто с кем спит, кто купил новые кроссовки, кто круче. Вито очень рано поняла простую истину: слова — это ложь. Словами можно оправдать любую хуйню, можно наврать, можно спрятаться. А вот удар — это правда. Удар по бочке нельзя подделать. Ты либо бьешь со всей дури, вкладывая в это весь свой вес и всю свою злость, либо ты просто гладишь пластик. И это видно сразу.

Поэтому она перестала говорить. Зачем открывать рот, если есть физика? Она просто копила эту тишину внутри себя, пока та не превратилась в тяжелую, давящую ярость. А потом она нашла способ её выпустить.

Барабаны.

Она начала играть в шестнадцать. Не в музыкальной школе, где учат играть по нотам, а в грязных гаражах, где пахло бензином и машинным маслом, на убитой установке, которую кто-то выкинул на помойку. Она притащила её домой, поставила в подвале и начала долбить. Соседи стучали по батареям, отец орал, что она сошла с ума, но ей было насрать. Она нашла свой голос.

Боль и кровь (Как она набивала руку)

Барабаны — это не для нежных. Это ебаный спорт, где ты каждый день преодолеваешь боль.

Вито начинала на подушках. Она садилась и отрабатывала удары часами. Сначала на пальцах появлялись волдыри. Потом они лопались, превращаясь в кровавые мозоли. Она заклеивала их пластырем, но пластырь слетал от пота, и кровь капала на пластик. Она не останавливалась. Она играла до тех пор, пока руки не начинали неметь, а на костяшках не появлялась толстая, грубая кожа, как у каменщика.

Она училась играть не руками, а всем телом. Она вкладывала в удар вес своего тела, поэтому её установка вибрировала, а звук пробивал стены. Она часами сидела, зажав ноги в неудобном положении, отрабатывая двойную педаль (кардан). Её икры сводило судорогой, сухожилия горели, но она долбила и долбила, пока ноги не начинали двигаться на автомате, без участия мозга. Она ломала палочки десятками. Иногда — специально, чтобы проверить, насколько сильный удар может выдержать пластик.

Но самое сложное было — это скорость. Она слушала Behemoth и их трек «Ov Fire and the Void». Барабанщик Inferno играл такие бласт-биты, что казалось, будто это очередь из пулемета. Вито ставила этот трек на репит и играла вместе с ним, пока не начинала задыхаться, пока в глазах не темнело. Она училась выносливости. Она училась играть на грани, когда ты уже не чувствуешь рук, но ритм не сбивается ни на долю секунды.

Пантеон (Те, кто её сформировал)

Она копалась в музыке, как археолог. Она не просто слушала, она разбирала на молекулы.

Meshuggah стал её ебаным учебником по математике. Томас Хааке играл полиритмию, которая ломала мозг. Трек «Bleed» был её личным кошмаром и её целью. Вито сидела над этим паттерном месяцами. Она отрабатывала его, пока не поняла, что можно играть не по сетке, а поверх неё, создавая хаос. Она училась у них тому, что тяжесть — это не просто громкость, это ебаная интеллектуальная головоломка.

Slipknot научили её агрессии. Особенно «The Heretic Anthem». Джои Джордисон. Вот кто показал ей, что хаос может быть выверен до миллиметра. Когда Вито услышала этот трек, она поняла: можно быть ебанутым, можно сходить с ума за установкой, но при этом каждая тарелка должна звенеть там, где надо. Она брала у него эту хирургическую точность в сочетании с диким насилием над инструментом.

Gojira с треком «Stranded» дали ей этот давящий, тектонический грув. Марио Дюплантье играл так, будто хотел пробить пол под установкой. Вито взяла от него умение играть медленно, но так тяжело, чтобы у зрителей трещали кости.

Ну и, конечно, Sepultura с «Roots Bloody Roots». Игорь Кавалера. Это её фундамент. Племенной, первобытный ритм. Она училась этому на земле, стуча палками по бетону в гаражах, потому что барабаны — это самый древний инструмент, который бьет прямо в кишки.

Инструмент (Чёрный монолит)

Вито не работала грузчиком и не выбивала долги. Она работала роуди в московских клубах. Она таскала чужие тяжеленные усилители, собирала и разбирала барабаны для разных групп, настраивала пластики и чинила сломанные педали. Она знала анатомию барабанов лучше, чем некоторые врачи знают анатомию человека.

Она копила на свою установку два ебаных года. Pearl Session Studio Select STS943XP в Piano Black. Она покупала её по частям: сначала бочку 24x14, потом подвесные томы, потом стойки и железо. Она сама, своими руками, собирала этот черный монолит. И когда она наконец поставила последнюю тарелку, она поняла: это не просто инструмент. Это её ебаная жизнь, заработанная потом и кровью.

Прозвище

Виттория — это имя, которое звучало слишком благородно, слишком по-итальянски, слишком мягко для той ебаной ярости, что сидела у неё внутри. Когда она пришла в местную музыкальную тусовку, кто-то из пацанов не расслышал её имя, или просто решил сократить: «Виттория? Слишком длинно. Будешь Вито».

И это прилипло. Звучит как имя какого-то мафиози из старых фильмов — коротко, жестко, без соплей. Она не спорила. Ей было насрать. Вито так Вито.

Секс и свобода

Внешне она выглядела как готическая кукла. Длинные, рваные пепельно-русые волосы, одна тугая коса, спускающаяся на левую сторону. Черный кроп-топ с огромным черепом, который задирался так, что был виден бледный живот и серебряный пирсинг-крестик в пупке. Широкий ремень с заклепками, массивная пряжка-череп и свисающая цепь, которая звенела при каждом шаге.

Она не просто сидела за барабанами. Она расставляла ноги так, чтобы цепь звенела, она наклонялась над бочкой так, что видно было ложбинку, и она знала, что на неё смотрят. Ей насрать. Как и Рэми, она брала от жизни всё. После концертов, когда адреналин бил в голову, она не шла спать. Она находила кого-нибудь в толпе — парня, девушку, неважно, — и уходила с ним в подсобку, в туалет, в фургон. Она трахалась так же, как играла: грязно, жестко, без обязательств. Она не влюблялась. Она просто снимала напряжение. Захотела — дала. Потому что это её тело, и это её ебаный кайф.

Встреча с Рэми (Электрический разряд)

Однажды, после очередного сета в московском баре, Вито сидела в подсобке, пила пиво и листала ленту в телефоне. Ей подогнали ссылку на видео какого-то питерского андеграунд-фестиваля.

Она нажала на play. И замерла.

На экране была ебанутая итальянка с бирюзовыми волосами в чёрных волосах. Она держала острый, как бритва, BC Rich Warlock и насиловала его. Она скакала по сцене, орала в микрофон, и её звук был как удар кувалдой. Это был не симфонический металл. Это был грязный, сырой, злой дэт-метал. Она играла кавер на «Hellhole», и это звучало как приговор.

Вито смотрела на экран, и внутри неё что-то щелкнуло. Она видела в этой итальянке себя. Ту самую ярость, ту самую грязь, то самое отсутствие ебаных тормозов. Вито поняла, что эта сучка — её родственная душа. Она еще не знала её имени, не знала, как она оказалась в Питере, но она уже чувствовала эту связь. Она смотрела на этот хаос и понимала, что их звук сольется в ебаный шторм.

Она отложила телефон, сделала большой глоток пива и ухмыльнулась. Впервые за долгое время она почувствовала, что её тишина наконец-то нашла отклик.

Теперь оставалось только дождаться момента, чтобы столкнуть их лбами.

Глава 6. Часть 3: Рождение Проклятия.

Питер душил. Не давил, не убивал, а именно душил — мокро, липко, как удавка из дешевого кабеля. В воздухе висел запах мокрого асфальта, перегоревшей проводки в старых клубах и ебаного разочарования.

Рэми сидела на подоконнике в коридоре какого-то захудалого хостела на Гончарной, пила дешевое пиво из жестяной банки и смотрела на то, как за окном льет дождь. Она только что отхуесосила очередного «музыканта». Какой-то прилизанный хер с бас-гитарой, который пришел на прослушивание в кожаном пиджаке, пытался ей доказать, что играть нужно «чисто и по нотам, чтобы звучало красиво».

— Красиво? — Рэми тогда даже не стала кричать. Она просто подошла к нему вплотную, посмотрела в глаза и сказала: — Красиво — это когда у тебя бабушка вяжет. А здесь дэт-металл, блять. Здесь нужно, чтобы у людей кишки выворачивало. А ты играешь как ебаный робот, которого трахнули в розетку.

Парень обиделся, схватил свой инструмент и ушел, пробурчав что-то про «неадекватную сучку». Рэми даже не расстроилась. Она устала. Устала от того, что вокруг нее были либо бездарности, либо трусы. Ей нужны были ебанутые. Те, у кого в глазах горит тот же огонь, что и у нее.

Она допила пиво, смяла банку и бросила ее в мусорку. Не попала. Ей было насрать. В кармане завалялась последняя сотня, и Рэми спустилась в бар на первом этаже. Ей хотелось нажраться. Или потрахаться. Или все сразу.

В баре было накурено так, что хоть топор вешай. За стойкой сидел какой-то парень. Высокий, с татуировками на предплечьях, в грязной косухе. Он смотрел на нее тем самым взглядом — голодным, оценивающим. Обычно Рэми посылала таких нахуй, но сегодня ей было слишком паршиво. Ей нужно было выключить голову.

Она подошла, села рядом и заказала два виски. Без слов. Он молча принял стакан. Они выпили. И когда он положил свою тяжелую ладонь ей на бедро, она не отстранилась.

— Пошли, — сказала она хрипло.

Они поднялись в ее комнату. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезав их от всего ебаного мира.

Никаких прелюдий. Никаких «я тебя хочу».

Рэми стянула с себя футболку через голову и бросила ее на пол. Ее грудь вырвалась на свободу. Бледная, тяжелая, с темными сосками, которые мгновенно затвердели от прохладного воздуха и адреналина. Она не носила лифчики, считая их ебаным пережитком прошлого.

Парень смотрел на нее, тяжело дыша. Он шагнул вперед, схватил ее за талию, сжимая пальцы на ее бледной коже так, что оставались красные следы. Рэми зарычала, вцепилась зубами ему в губу, притягивая ближе. Она расстегнула его джинсы, и он вошел в нее быстро и жестко, прижав ее к облупленной стене.

Она выгнулась. Ее спина скользила по холодной штукатурке, а внутри все горело. Это было не про нежность. Это было про животную, первобытную необходимость затрахать себя до беспамятства, чтобы выбить из головы эту ебаную злость на весь мир.

Они переместились на кровать. Старые пружины жалобно скрипнули. Рэми оседлала его. Ее рваные шорты и трусы валялись где-то на полу. Она двигалась жестко, ритмично, вкладывая в каждое движение всю свою силу. Ее упругий, бледный зад шлепался о его бедра. Пот катился по спине, собираясь в ложбинке. Она вцепилась ногтями ему в грудь, оставляя длинные, красные царапины.

Парень под ней стонал, пытался схватить ее за бедра, но она сбивала его ритм. Здесь командовала она. Ее дыхание было рваным, горячим. Волосы с бирюзовыми прядями прилипли к мокрому лбу. Она скакала на нем, как ебанутая, смотря куда-то в пустоту.

И именно в этот момент, когда скрип кровати слился в сплошной ебаный гул, а шлепки тел стали громче ее мыслей, в ее голове что-то щелкнуло.

Скрип. Шлепок. Выдох.

Это был ритм. Жесткий, грязный, ни хуя не идеальный. Он ломался, сбивался, но в нем была та самая ебаная сила. Она посмотрела на свои руки, вцепившиеся в плечи парня. Ее пальцы двигались, сжимались и разжимались в такт движениям тела. Как палочки барабанщика.

«Блядь, — пронеслось в ее голове, пока она насаживалась на него. — Вот чего мне не хватает. Не этих скучных уебков с нотами. А ебаного ритма. Мне нужен тот, кто будет отбивать этот молот. И тот, кто даст этот жирный, грязный низ. Чтобы не просто шум, а чтобы вибрировало все».

Она ускорилась, почти сходя с ума от этой мысли. Ее тело содрогалось, мышцы живота напряглись. Она издала хриплый, злой стон, кончая, и рухнула на парня, тяжело дыша.

Он еще пытался что-то сделать, доиграть свою партию, но она уже слезла с него.

— Всё, — сказала она, даже не глядя на него. — Свободен. Дверь там.

Парень растерянно посмотрел на нее, на ее голую спину, на то, как она потянулась за сигаретами. Он хотел что-то сказать, но Рэми обернулась, и в ее глазах было столько ебанутой пустоты, что он молча оделся и вышел.

Рэми осталась лежать. Абсолютно голая. Кожа блестела от пота, тяжелая грудь вздымалась, а между ног всё ещё было мокро и горячо. Она потянулась к тумбочке, достала пачку дешевых сигарет и зажигалку. Щелчок. В темноте комнаты вспыхнул красный огонек.

Она затянулась так глубоко, что закашлялась, и сделала большой глоток теплого виски прямо из горла бутылки, которую этот парень притащил с собой. В голове всё ещё стучал этот ебаный ритм. Скрип кровати, шлепки тел, её собственное хриплое дыхание. Она поняла главное: ей нужны те, кто сможет выдать этот молот. Те, кто не сломается. Но как, блять, назвать эту ебаную машину?

Она встала, натянула на голое тело огромную черную футболку, налила остатки виски в грязный стакан и села за обшарпанный стол. Нашла старый блокнот, ручку и начала ебаться с названиями.

— Death Girls? — пробормотала она, выводя кривые буквы. — Хуйня. Слишком попсово, как дешевый глянец.
— Riminiscence? — Зачеркнула. — Слишком сложно. Никто из этих пьяных ублюдков в клубах не выговорит.
— Black Curse? — Снова зачеркнула. — Банально, блять. Таких групп сотни.

Она исписала несколько листов. Рвала бумагу на куски, бросала ручку в стену, злилась. Она прикурила новую сигарету от старой, в комнате стоял такой густой смог, что хоть топор вешай. Имена групп, которые она любила, крутились в голове, но ни одно не подходило. Это должно было быть что-то её. Что-то, что она принесла из Римини, через всю эту ебаную грязь, через кровь и шрамы. Что-то, что будет звучать как приговор.

Она откинулась на спинку стула, потирая уставшие глаза и стряхивая пепел прямо на пол. И тут её взгляд упал в угол комнаты.

Там стоял он. Её BC Rich Warlock. Черный, хищный. С этими выщербленными краями и нацарапанными именами — Биф, Оззи, Крупнов. Он выглядел как оружие, которое ждало своего часа, чтобы начать убивать.

Рэми смотрела на него, затягиваясь сигаретой, и в голове что-то щелкнуло. Это же не просто гитара. Это ебаное проклятие, которое она тащит на себе с двенадцати лет. Это то, что отрезало её от нормальной жизни. И теперь она хочет наложить это проклятие на весь мир.

Она взяла ручку, перечеркнула весь исписанный лист и в самом низу, большими, злыми буквами, так, что чуть не порвала бумагу, написала:

Warlock's Curse.

— Вот, блять, — прошептала она, и по её лицу расползлась та самая хищная ухмылка. — Идеально. Проклятие Варлока.

Она захлопнула блокнот, затушила окурок в переполненной пепельнице и упала на кровать. Завтра она начнет искать тех, кто выдержит это проклятие. А пока — можно просто поспать.


Глава 6. Часть 4: Вербовка Вито.

Рио-де-Жанейро пах не только океаном и жареным мясом. Он пах ебаным хаосом. Фестиваль Rock in Rio — это не просто концерт, это город в городе, где смешались миллионы литров дешевого пива, пот, разогретая электроника и рев сотен тысяч глоток. Солнце жарило так, что асфальт плавился, а влажность была такой, что дышать приходилось через силу, будто пил теплую воду.

Рэми стояла за кулисами главной сцены, в огромном брезентовом шатре, набитом техникой под завязку. Она настраивала свой BC Rich Warlock. Пальцы привычно скользили по грифу, проверяя строй. Она приехала сюда на волне успеха, ее пригласили выступить в сборном лайнапе. Но настроение было хуйня. Уже несколько месяцев она безуспешно искала барабанщика. Все, кто приходил на прослушивания, были либо слишком чистыми, либо играли по нотам, как ебаные роботы. Ей нужен был молот. Тот, кто сможет выдержать ее темп и не сломаться.

Сквозь гул за стеной шатра и работающие генераторы, она услышала звук.

Это был не просто стук. Это была тяжелая, ритмичная дробь. Кто-то выбивал такой плотный бласт-бит, что вибрировал деревянный настил под ногами. Рэми отложила гитару и пошла на звук.

В дальнем углу шатра, за кучей пустых кофров и отслуживших свое усилителей, стояла установка. На ней сидела девушка. На ней был черный кроп-топ с черепом, широкая цепь на шее, и та самая тугая пепельная коса. Вито.

Глаза у Вито были закрыты. Она была в наушниках. Вокруг царил хаос: техники орали, кто-то таскал провода, мимо проходили люди. Но Вито была в ебаном центре циклона. Ее руки двигались с хирургической точностью. Она вкладывала в каждый удар вес своего тела. Тяжелые удары по бочке, звон тарелок. Она не играла — она колотила. На ее лице не было ни капли эмоций, только эта пугающая, отрешенная сосредоточенность.

Рэми застыла. Она стояла в трех метрах от нее, и в этот момент мир вокруг перестал существовать. Этот ритм. Он был идеальным. Он был грязным и тяжелым. Он заполнял пустоту, которая последние полгода сводила Рэми с ума.

Вито доиграла и открыла глаза. Она заметила Рэми. Ее пустой взгляд скользнул по бирюзовым прядям, по черной футболке, по татуировкам. Она вытащила один наушник.

— Ты слишком громко дышишь, — сказала Вито ровным голосом.

Рэми ухмыльнулась.
— А ты ебашишь так, будто хочешь проломить этот пол нахуй. Откуда ты?
— Из Москвы.
— Рэми. Из Италии. — Она подошла ближе, оперлась рукой на стойку. — У меня сет через сорок минут. Пойдем со мной.

Вито прищурилась, ее пальцы все еще сжимали палочки.
— Я не знаю твоих песен.
— Да насрать. Импровизируй. Просто дай мне этот ритм. Или ты боишься, что я тебя переору?

Вито смотрела на нее долгие пять секунд. В этом взгляде читалось все: сомнение, оценка, холодный расчет. А потом она просто кивнула и начала собирать педаль.

Сцена. Химия.
Когда они вышли на сцену, это не было похоже на выступление. Это была ебаная война. Рэми ударила по струнам, и Вито мгновенно подхватила. Без репетиций, без нот. Они чувствовали друг друга спинами. Рэми орала в микрофон, металась по сцене, а Вито сидела за установкой, как ебаный метроном апокалипсиса, задавая тот самый темп. Толпа под ними сходила с ума. Когда они закончили, Рэми была мокрая от пота, адреналин бил в голову, как ток.

Она подлетела к Вито за кулисами, скинула гитару на кофр.
— Слушай, — выпалила она, тяжело дыша. — Ты — ебаный монстр. У меня есть идея. Я собираю банду. Хочу играть так, чтобы у людей лопались перепонки. Мне нужен такой молот, как ты. Погнали со мной.

Вито вытирала лицо полотенцем. Она посмотрела на Рэми, на ее горящие глаза.
— И как ты это назвала? — спросила она.
— Это секрет, — Рэми ухмыльнулась. Она уже знала название, оно горело у нее в мозгу, но она не собиралась выкладывать все карты первому встречному. — Сначала скажи, ты в деле?

Вито положила полотенце на установку.
— Нет, — сказала она.
— В смысле, нет? — Рэми аж отшатнулась. — Мы только что порвали сцену!
— Ты — ураган, — спокойно сказала Вито, застегивая чехол с палочками. — Ты хочешь быть в центре. А я не хочу быть просто фоном для твоей гитары. Я привыкла быть фундаментом. Мне нужно подумать.

Она развернулась и пошла к выходу из шатра. Рэми смотрела ей вслед, сжимая кулаки.
— Ты ебанутая! — крикнула она. — Ты знаешь это?
Вито даже не обернулась.

Амстердам. Пустота.
Прошло три месяца. Рэми была в Амстердаме. Дождь стучал по стеклу дешевого отеля. За окном тянулись каналы и сновали туристы. Рэми лежала на кровати с сигаретой в зубах. На полу валялись пустые бутылки и ее Warlock.

Она перебрала еще пятерых барабанщиков. Все было не то. Они играли правильно. По нотам. А ей нужен был этот ебаный молот из Рио. Тот самый тяжелый, пустой взгляд. Рэми села за стол, открыла блокнот. На странице было жирно написано: Warlock's Curse. Она знала, как назвать эту банду. Но у нее не было сердца для этой группы.

Берлин. Молот в тишине.
Вито в это время была в Берлине. Она работала роуди в грязном клубе в Кройцберге. Таскала усилители, чинила провода. Ночью, когда все уходили, она садилась за старую установку и начинала играть. Она выбивала свои любимые ритмы, но в этом звуке чего-то не хватало. Не хватало этого визга, этой ебанутой энергии. Она вспоминала тот сет в Рио. Она скучала по этому хаосу. Вито вытирала пот, смотря на пустой зал, и понимала, что, возможно, она совершила ошибку, отказавшись.

Звонок.
Рэми уже почти спала, когда телефон на тумбочке завибрировал. Она нащупала его, щурясь от яркого экрана. Незнакомый московский номер. Она хотела сбросить — кто, блять, звонит в три часа ночи? — но что-то её остановило. Она провела пальцем по экрану.
— Алло? — голос был хриплый со сна.
На том конце провода повисла пауза. Тяжелая, как бетонная плита. Слышно было только шипение помех и чьё-то дыхание. Рэми уже хотела послать звонящего нахуй, но тут в трубке раздался знакомый, ровный и абсолютно спокойный голос:
— Это Ромина?
Рэми резко села на кровати, сбрасывая остатки сна. Этот голос. Она не слышала его три месяца, но помнила, как он врезался в её память на том ебаном фестивале в Рио.
— Вито? — вырвалось у неё. — Какого хуя? Откуда у тебя мой номер?
— Я работаю в клубе в Берлине. Тут играла группа из Италии. Я спросила у их барабанщика, знает ли он тебя. Он дал твой номер.
— И ты решила, что звонить в три часа ночи — это нормально? — Рэми уже тянулась за сигаретами на тумбочке.
— У тебя утро. У меня ночь. Мне насрать, — ответила Вито. — Я видела твои последние концерты. Ты играешь хуйню. Тебе не хватает ритма.
— Ну так приезжай и дай мне его, — огрызнулась Рэми, прикуривая.
— Я согласна, — сказала Вито. — Но я ставлю условия. Я не буду просто сидеть в углу. Мой ритм — это сердце группы. И ты будешь считаться с этим.
Рэми затянулась, выдохнула дым в темноту и ухмыльнулась.
— Договорились, сучка. Приезжай. Адрес скину.

Амстердам пах мокрым камнем, дешевой травой и ебаным ветром с каналов. Рэми сидела в маленьком кафе на углу в районе Йордан, подальше от туристического пиздеца. Кафе называлось «De Zwarte Kat» — «Черная кошка». Внутри пахло жареным беконом, крепким кофе и старым деревом. На стенах висели выцветшие постеры каких-то местных панк-групп, а за стойкой стоял бородатый мужик, который вытирал кружки так, будто хотел их раздавить.

Рэми пила пиво, хотя на часах было только одиннадцать утра. В пепельнице перед ней уже лежало три окурка. Она нервничала. Не потому что боялась, что Вито не приедет. А потому что понимала: если они не сойдутся характерами вне сцены, то и на сцене ничего не выйдет. А ей нужен был этот молот. Позарез.

Дверь открылась, звякнул колокольчик. В проеме стояла Вито. Рюкзак за спиной, чехол с палочками под мышкой, на голове та же неизменная коса. Она выглядела так, будто только что сошла с поезда — немного помятая, но с этим своим ебанутым, отрешенным взглядом.

Она подошла к столику, бросила рюкзак на пол и села напротив.

— Ну и занесло же тебя, — сказала Рэми, отодвигая пепельницу. — Пиво будешь?

— Буду, — коротко ответила Вито, стягивая с себя куртку.

Рэми махнула бармену, заказала еще два пива и тарелку с картошкой фри. Вито молчала, разглядывая постеры на стенах.

— Долго ехала? — спросила Рэми, когда перед ними поставили кружки.

— Семь часов на поезде из Берлина. Какие-то мудаки всю дорогу орали в тамбуре. Хотела выйти и дать им по ебалу, но не стала тратить силы.

— Правильно. Силы нам еще пригодятся, — Рэми сделала глоток. — Слушай, а ты вообще чем в Берлине занималась? Не только же чужие усилители таскала?

Вито пожала плечами.
— Таскала. Играла в клубах, где давали. Трахалась с местными. Без обязательств. Берлин — город, где никому нет дела до твоих ебаных проблем. Мне это нравилось. А ты как оказалась в Амстердаме?

— Да так, — Рэми ухмыльнулась. — Играла в паре баров, нажралась в хлам с какими-то байкерами, чуть не утонула в канале. Обычная хуйня. Знаешь, тут мужики — дылды на велосипедах. Но трахаются так, будто это их последний день на земле.

Вито впервые за все утро улыбнулась. Уголком губ.
— Я заметила. У них тут все на велосипедах. Даже те, кто в костюмах.

— Ага. И все поголовно накуриваются до состояния овоща. Я как-то раз зашла в кофешоп, думала, там кофе наливают. А мне впарили места для курения. Ну я и покурила. Потом два часа пыталась вспомнить, как играть на гитаре, — Рэми засмеялась. — Это был ебаный провал.

Они просидели в этом кафе еще часа полтора. Заказали еще пива, потом еще. Трепались обо всем подряд. Рэми рассказывала про Римини, про то, как ненавидела туристов и как сбежала из дома. Вито вскользь упомянула Москву, про то, как ее достали местные пафосные ублюдки, которые думают, что они — элита рок-сцены. Они спорили о музыке, ругали современный поп-металл, восхищались тем, как звучат старые записи. В какой-то момент Рэми поняла, что не чувствует той неловкости, которая обычно бывает с незнакомыми людьми. С Вито было просто. Она не пыталась казаться лучше, не пиздела лишнего. Она была той самой стеной, о которую можно опереться.

— Слушай, — Рэми откинулась на спинку стула, когда они дошли до кондиции «сыт и пьян». — Помнишь, ты спрашивала, как называется группа?

Она достала из кармана старый блокнот, потрепанный и залитый пивом. Открыла на нужной странице, где было перечеркнуто штук двадцать вариантов, и в самом низу жирным маркером выведено: Warlock's Curse.

Вито посмотрела на страницу, потом перевела взгляд на Рэми.
— Warlock's Curse, — прочитала она вслух. — Проклятие Чернокнижника. Почему так?

— Потому что эта гитара, — Рэми кивнула на чехол с BC Rich, стоящий у стены, — это не просто инструмент. Это ебаное проклятие. Я тащу его с собой с двенадцати лет. Оно отрезало меня от нормальной жизни. И теперь я хочу наложить это проклятие на весь мир. На тебя. На всех, кто будет нас слушать.

Вито молчала. Она смотрела на блокнот, потом на Рэми, и в ее глазах не было сомнений.
— Мне нравится, — сказала она. — Громко. И по делу.

Репетиция. Поиск волны.
Студию они нашли на окраине Амстердама. Ебанутый сквот, который сдавали за копейки. Внутри пахло сыростью, старым ковром и разогретой электроникой. В углу стояла убитая установка, которую Вито пришлось реанимировать полчаса, натягивая пластики и подкручивая педаль.

Они начали играть. И это был полный пиздец.

Рэми ударила по струнам, заорала в микрофон. Вито начала выбивать ритм. Но они не совпадали. Она играла быстрее, Рэми медленнее. Они сбивались, останавливались, ругались.

— Да хули ты так медленно, блять?! — заорала Рэми, стуча по грифу.
— А ты не ори, дай мне поймать ритм! — огрызнулась Вито, сжимая палочки. — Ты скачешь, как ебанутая, и меняешь темп каждые пять секунд!

— Потому что это дэт-метал, а не твоя ебаная математика!

— Математика — это основа, дура!

Они спорили, курили, снова начинали. И снова не то. Рэми злилась, понимая, что сейчас она может потерять этот шанс. Она остановилась, вытерла пот со лба и посмотрела на Вито.

— Давай по-другому, — сказала она тише. — Я даю тебе рифф. Просто слушай его. И бей то, что чувствуешь.

Она ударила по струнам. Медленный, тяжелый, давящий рифф. Вито закрыла глаза. Секунду она сидела неподвижно, а потом ее руки сами упали на барабаны. Она поймала этот ритм. Она вписалась в него так, будто играла эту песню всю свою жизнь. Бочка бомбила в грудь, тарелки звенели в такт.

Рэми заорала в микрофон, и их звуки слились. Это была не просто музыка. Это была ебаная стена звука. Тяжелая, грязная. Они играли, забыв про время. Рэми перестала чувствовать пальцы, у Вито свело ноги, но они не останавливались. Они нашли ту самую волну.

Когда они закончили, в студии стояла тишина. Только гудела вентиляция, и было слышно, как капает вода из протекающего крана. Они посмотрели друг на друга, тяжело дыша.

— Вот это, блять, оно, — выдохнула Рэми.

Вито усмехнулась и бросила палочки на пол.
— Сойдет.

Задел на Лекс.
Они сидели на полу в студии, пили теплое пиво из жестяных банок. Пот стекал по спине, мышцы приятно ныли.

— Знаешь, чего не хватает? — спросила Рэми, глядя в потолок.
— Низов, — ответила Вито, даже не открывая глаз. — Слишком пусто. Я бью, ты орешь, а фундамента нет.

Рэми кивнула.
— Нам нужен бас. Жирный, грязный. Кто-то, кто не будет просто стоять в углу, а будет ебашить так, чтобы у людей вибрировали кишки.

Вито открыла глаза и посмотрела на Рэми.
— И где ты собираешься искать такого? В Амстердаме?

— Нет, — Рэми ухмыльнулась, отхлебнув пива. — Я слышала одну девку. Играет на винтажном Precision. Из богатой семьи, сбежала из Италии. Говорят, выдает такой грув, что у местных басистов случается сердечный приступ от зависти. Ее зовут Лекс.

Вито прищурилась.
— И ты думаешь, она поедет с нами?

— Не знаю, — Рэми улыбнулась. — Но я собираюсь это выяснить.

Глава 6. Часть 5: Рейкьявик. Вербовка Лекс.

Исландия встретила их ебаным апокалипсисом. Ветер с Северного Ледовитого океана был настолько ледяным, что, казалось, срезал кожу. Серое небо нависало над Рейкьявиком, как бетонная плита, а дождь шел стеной, смешиваясь с солеными брызгами. Рэми и Вито брели вдоль набережной Сайбраут, натянув капюшоны на самые глаза. Они искали её уже три дня.

Три ебаных дня в этом ледяном аду, где пиво стоило как крыло от самолета, а местные смотрели на них как на пришельцев. Информация о Лекс была обрывочной. Кто-то из знакомых в Берлине сказал, что видел итальянскую басистку с винтажным Fender, которая сбежала из дома, чтобы играть рок, и теперь мотается по самым ебанутым местам Европы. Последняя точка на карте — Исландия. И вот они здесь, промокшие, злые и почти без денег.

— Если мы не найдем её сегодня, я, блять, сойду с ума, — проорала Рэми, перекрикивая ветер. — В этом городе даже трахаться не с кем! Все либо рыбаки, либо туристы, которые приехали посмотреть на ебаную северную природу!

Вито шла молча, засунув руки в карманы. Она выглядела так, будто этот холод ее вообще не волновал.

И тут Рэми услышала звук.

Сначала это был просто шум из портативной колонки, стоявшей на бетонном парапете. Из динамика, перекрывая шум волн и завывание ветра, гремел тяжелый, злой рифф «Bodies» Drowning Pool.

А потом Рэми увидела ее.

На самом краю парапета, свесив ноги в сторону бушующей воды, сидела девушка. На ней была огромная, не по размеру, клетчатая рубашка, накинутая поверх черного топа. Ветер трепал ее рваный боб, а на коленях лежал тот самый черный Fender American Vintage II 1960 Precision Bass с черепаховым пикгардом.

Лекс не играла на полную. Она даже не подключила бас к усилителю. Она просто перебирала струны, зажав их так, чтобы звук был тихим, вибрирующим. Она подыгрывала треку. И она пела. Точнее, она шептала.

«Let the bodies hit the floor... Let the bodies hit the floor...» — ее голос сливался с ветром, с шумом океана. Она смотрела вдаль, на серую линию горизонта, и в ее глазах была такая ебаная тоска и ярость одновременно, что Рэми на секунду остановилась.

— Это она, — тихо сказала Вито, перехватив чехол с палочками поудобнее. — Богачка, которая ебашит как грузчик.

Рэми кивнула. Она подошла ближе, ступая по мокрому бетону, и остановилась в паре шагов.

— Слышь, — сказала она, перекрикивая ветер.

Лекс дернула плечом, но не обернулась. Ее пальцы продолжали скользить по грифу, выбивая тот самый грув.

— Чего тебе? — ответила она, не отрывая взгляда от воды. Голос у нее был с легким итальянским акцентом, но звучал низко и устало. — Если ты за автографом, то я не даю их на улице. Иди нахуй.

— Мы не за автографом, — Рэми оперлась на парапет рядом с ней. — Я слышала, ты ищешь, где применить свои руки.

Лекс наконец обернулась. Она посмотрела на Рэми, на ее бирюзовые волосы, на ее Warlock за спиной. И тут в ее глазах промелькнуло узнавание.

— Погоди, — Лекс прищурилась. — Я тебя знаю. Ты — та самая ебанутая итальянка, которая играла в Рио. Ромина, верно? Я видела твое выступление.

— Рэми, — поправила она.

— Похуй, — Лекс усмехнулась, откидываясь назад. — Я два года играла в джазовых барах, чтобы доказать отцу, что я не просто избалованная сучка. Я получила этот бас. Я ушла из дома. И теперь я просто слушаю океан. А ты приперлась сюда, чтобы что? Позвать меня в свою группу?

— А ты догадливая, — Рэми ухмыльнулась. — Нам нужен бас. Жирный, грязный.

— А с чего ты взяла, что я поеду с тобой? — Лекс встала с парапета. Она оказалась чуть выше Рэми. Ветер трепал ее рубашку, и в этот момент она выглядела как ебаная королева этого ледяного пиздеца. — Я не знаю тебя. Я не знаю твою музыку. Может, ты играешь хуйню.

— А ты проверь, — Рэми шагнула вперед, сокращая дистанцию. — Или ты боишься, что твой винтажный Precision не выдержит моего темпа?

Вито, стоявшая в стороне, молча смотрела на этот ебанутый поединок взглядов.

— Ладно, — Лекс сняла бас с колен и повесила его на плечо. — Пойдем.

— Куда? — не поняла Рэми.

— Ко мне, — Лекс развернулась и пошла в сторону города. — Я снимаю ебаную хижину на окраине, в которой есть генератор. Там есть усилитель. Если ты сможешь переиграть меня, я поеду с тобой. Если нет — пойдете нахуй. Оба.

Рэми переглянулась с Вито. Вито еле заметно кивнула.

Хижина. Битва титанов.
Хижина Лекс оказалась старым рыбацким домиком, продуваемым всеми ветрами. Внутри пахло сыростью и дровами. В углу стоял старый ламповый усилитель и пара разбитых колонок.

Лекс подключила свой Fender. Рэми достала Warlock. Вито села за старую установку, которую Лекс, видимо, купила на местной барахолке, чтобы не сдохнуть от скуки.

— Ну, давай, — Лекс ударила по струнам. Она начала играть тот самый рифф, который только что слушала на набережной. Тяжелый, качающий. Но она играла его слишком чисто, слишком по-джазовому.

Рэми поморщилась.

— Это хуйня, — сказала она. — Ты играешь, как будто боишься испачкать свой бас.

Лекс вскинула бровь.
— А ты думаешь, что грязь — это искусство?

— Я думаю, что рок — это не про чистоту. Это про то, чтобы у людей лопались перепонки. Вот так.

Рэми ударила по струнам. Она выдала злой, рваный рифф. Вито мгновенно подхватила ритм, выбивая бочку. И Лекс... Лекс на секунду замерла. А потом ее лицо изменилось. Она перестала быть аристократкой. Она перестала думать о нотах. Она просто вписалась в этот хаос.

Ее пальцы забегали по грифу с такой скоростью, что казалось, будто она хочет порвать струны. Она выдала такой жирный, давящий низ, что у Рэми заложило уши. Это было не просто «поддержание ритма». Это было ебаное цунами.

Они играли минут двадцать. Без остановок, без слов. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все: злость, азарт, восхищение.

Когда они закончили, в хижине стояла тишина.

Лекс тяжело дышала. На ее лбу выступил пот. Она посмотрела на свой бас, потом на Рэми.

— Ты ебанутая, — сказала она наконец. — Ты играешь так, будто хочешь убить всех, кто тебя слушает.

— А ты играешь так, будто тебе насрать на правила, — ответила Рэми. — Мне это нравится.

Лекс усмехнулась. Она сняла бас и прислонила его к стене.

— Ладно, — сказала она. — Я в деле. Но у меня есть условия.

— Какие? — спросила Рэми, вытирая пот со лба.

— Я не буду стоять в углу и играть по твоей указке, — Лекс подошла к ней вплотную. — Я хочу, чтобы мой бас вел мелодию. Я хочу, чтобы мой грув был не просто фоном, а ебаным фундаментом.

— Договорились, — Рэми протянула ей руку. — Добро пожаловать в Warlock's Curse, сучка.

Лекс пожала ее руку.

Вито подошла к ним, вытирая палочки.

— Значит, теперь нас трое, — сказала она.

— Теперь нас трое, — кивнула Рэми. — И мы, блять, порвем этот мир на куски.

Глава 7: Колеса, пот и откровения.

Репетиция в съемном гараже на Обводном канале шла уже четвертый час. Пахло разогретой проводкой, потом и дешевым пивом. В углу стоял старый масляный радиатор, но он не справлялся с питерским холодом.

Рэми, мокрая насквозь, с прилипшими ко лбу бирюзовыми прядями, насиловала свой Warlock. Она выводила злой, рваный рифф, а Вито, сидя за своим черным Pearl, выбивала из бочки такой молот, что с потолка сыпалась штукатурка. Лекс, скинув свою огромную клетчатую рубашку, в одном черном топе, стояла, широко расставив ноги, и давила на свой Precision Bass. Ее пальцы летали по грифу с хирургической точностью, выдавая такой жирный низ, что вибрировали стены.

Они закончили одновременно. Рэми заглушила струны ладонью, Вито бросила палочки на малый барабан, а Лекс сняла бас с плеча, тяжело дыша.

— Сойдет, — сказала Рэми, вытирая лицо тыльной стороной ладони и оставляя на коже грязный след. — В пятницу играем в Твери. Какой-то ебанутый паб. Заплатят мало, но это первый выезд.

— И как мы туда доберемся? — Лекс посмотрела на нее. — На электричке с барабанами и гитарами?

Рэми закусила губу. Этот вопрос она откладывала до последнего. У них не было ни денег на аренду микроавтобуса, ни прав, ни машины.

— Значит, нужен фургон, — сказала Вито, вытирая пот со лба полотенцем. — Скинемся.

Покупка и реанимация.

На следующий день они поехали на ебаную барахолку на окраине города. Там, среди ржавых «Жигулей» и убитых иномарок, они нашли его. Старый, обшарпанный Volkswagen Transporter с облупленной синей краской. Он вонял машинным маслом, сыростью и какой-то старой химией.

— Это же ебаный труп, — сказала Лекс, брезгливо открывая дверь.
— Зато дешево, — Рэми отсчитала мятые купюры. Она отдала за него почти все, что они заработали за последние месяцы.

Они притащили его в гараж. И тут начался ебаный ад.
Лекс, выросшая в мастерской, на удивление хорошо разбиралась в механике. Она залезла под капот, перепачкавшись в мазуте, и начала колдовать над двигателем. Вито, обладающая недюжинной силой, таскала тяжелые колеса и запчасти. А Рэми сидела за рулем, дергая ключ зажигания и матерясь, когда двигатель снова глох.

К вечеру фургон завелся. Он работал с таким звуком, будто внутри умирал раненый зверь. Внутри они постелили старые матрасы, нашли пару старых одеял, и Лекс притащила из дома ящик с инструментами.

В дороге.

Ночь. Трасса М10. За окнами льет ебаный дождь. В фургоне пахнет бензином, сигаретами и потом. Рэми за рулем, вцепившись в баранку, с сигаретой в зубах. Из колонок, которые они кое-как подключили, гремит старый трэш-метал.

Лекс сидит на пассажирском сиденье, поджав ноги, и пытается не сдохнуть от холода.
— Выключи эту хуйню, — орет она. — У меня от нее голова раскалывается!
— Это Slayer, детка, — ухмыляется Рэми. — Это святое.
— Мне насрать! Я хочу тишины!

Вито лежит сзади, на чехлах от барабанов. Она надела наушники и закрыла глаза. Ей было насрать на их перепалку. Она копила силы.

Внезапно фургон дергается. Двигатель чихает и глохнет.
— Блядь! — Рэми бьет по рулю. — Какого хуя?

Она выруливает на обочину. Дождь усиливается. Они выходят из машины. Вито открывает капот.
— Ремень генератора порвался, — говорит Лекс, подсвечивая фонариком телефона. — Насмерть.

На трассе никого. Мобильной связи нет. Они стоят посреди ебаной темноты, под дождем.

Ночной разговор.

Витo и Лекс пытаются хоть как-то связать ремень. Рэми стоит в стороне, курит под дождем, и в какой-то момент просто сползает по мокрому колесу на землю.

— Да пошло оно все нахуй, — говорит она тихо. — Может, это знак? Может, мы зря все это затеяли?

Вито и Лекс переглядываются. Они бросают возиться с двигателем и забираются обратно в фургон. Через десять минут все трое сидят на старом матрасе в задней части фургона. Лекс достает из рюкзака бутылку дешевого виски и три пластиковых стаканчика.

— Держите, — говорит она, разливая. — Согреемся.

Они выпивают. Молчат. За окном шумит дождь.

— Я боюсь, — внезапно говорит Лекс, глядя в свой стакан. — Я бросила дом, бросила отца, забрала этот ебаный бас. И если мы провалимся... если мы окажемся дерьмовой группой... я не смогу вернуться. Я буду никем.

— Ты не будешь никем, — говорит Рэми, не поднимая глаз. — Ты играешь так, что у меня иногда мурашки по коже.

— А ты? — Лекс смотрит на нее. — Ты чего боишься?

Рэми долго молчит. Она делает глоток виски и смотрит в темноту.
— Я боюсь стать такой же, как все эти уебки в пиджаках. Боюсь, что однажды выйду на сцену, и мне будет насрать. Что я перестану чувствовать этот ебаный драйв. Что я просто буду отрабатывать бабки.

Она затягивается сигаретой.

— Я всю жизнь бежала от «нормальности». От Римини, от туристов, от родителей, которые хотели, чтобы я была «как все». И если эта группа провалится... это будет значить, что я зря сожгла все мосты.

Тишина. Вито сидит, обхватив колени руками. Она смотрит на них.

— Я боюсь тишины, — говорит она вдруг. — Я не умею говорить словами. Я умею только бить в барабаны. Если я перестану играть... я просто исчезну. Никто меня не услышит.

Рэми смотрит на нее. Впервые за все время их знакомства она видит в этих пустых глазах не холод, а страх. Настоящий, ебаный страх.

Рэми наклоняется и хлопает ее по плечу.
— Ты не исчезнешь, — говорит она хрипло. — Мы не дадим. Мы — Warlock's Curse. Мы — ебаное проклятие. И мы будем орать за тебя, если ты не сможешь.

Лекс поднимает свой стаканчик.
— За проклятие, — говорит она.
— За проклятие, — эхом отзываются Рэми и Вито.

Они сидят в этом холодном, сраном фургоне, пьют дешевый виски, и в этот момент между ними исчезает последняя стена. Они больше не просто музыканты. Они — сестры по ебаному безумию.

Утром они поймают попутку, найдут ближайший автосервис, починят ремень и поедут дальше. Но эту ночь они не забудут никогда.

Глава 8: Самара. Мекка музыкантов.

После Твери они гнали на своем умирающем фургоне почти сутки. Двигатель грелся так, что казалось, еще немного — и он взорвется, а из печки вместо тепла дул ледяной ветер. Но они доехали. Самара встретила их серым небом и запахом Волги.

Им нужен был ремонт. Не только фургону, но и инструментам. После ебанутого сета в Твери у Рэми начал хрипеть бридж на Варлоке, а у Лекс после резкого перепада температур и влажности повело гриф на ее винтажном Fender. Вито молчала, но было видно, что ее кардан тоже требует внимания.

Лекс, порывшись в телефоне, нашла адрес.
— На Галактионовской есть место. Называется «Гитар Бар», — сказала она. — Пишут, что там не просто магазин, а ебаная мастерская для своих. Там можно отстроить инструмент и выпить.

— Надеюсь, выпить там можно прямо в процессе, — буркнула Рэми.

«Гитар Бар» оказался в старом здании. Внутри пахло не просто кофе, а старой древесиной, полиролью для грифов, разогретыми лампами усилителей и крепким крафтовым пивом. Помещение было забито стойками с гитарами, коробками с педалями, а в углу стоял бар с краниками. На стенах висели постеры старых рок-групп, а за стойкой сидел мужик лет пятидесяти с седой бородой и руками, которые явно держали гриф дольше, чем ложку.

— Здорово, — сказала Рэми, подходя к стойке. — Нам нужен мастер.

Мужик — его звали дядя Саша — поднял глаза от какого-то старого Fuzz-педла, который он паял.
— Мастер — это я. Что случилось?

Лекс выступила вперед. Она аккуратно, с той самой аристократической грацией, положила на стойку свой чехол, расстегнула его и достала черный Precision Bass.
— Fender American Vintage II 1960, — сказала Лекс. — Накладка из палисандра, «слэб» (slab). Сплит-коил Pure Vintage '60. После переезда в Россию я поймала дикий перепад влажности. Гриф повело, где-то на седьмом ладу появился дребезг. И мне кажется, что анкер (truss rod) слишком затянут. Я не хочу трогать его сама, потому что боюсь сорвать резьбу на винтажной накладке.

Дядя Саша замер. Он смотрел на Лекс так, будто перед ним стоял ебаный призрак Джими Хендрикса в юбке.
— Слэб из палисандра... — пробормотал он, вытирая руки о тряпку и беря бас в руки. — Девушка, а вы откуда такие термины знаете?

— Я выросла в мастерской лютье в Италии, — спокойно ответила Лекс. — Мой отец и дед реставрировали скрипки Страдивари. Я знаю, как работает дерево. Но у меня нет с собой нужных ключей и верстака.

Дядя Саша с уважением посмотрел на нее. Он провел пальцами по накладке, прищурился.
— Да, анкер подтянут. И порожек надо бы подточить. А зачем вам нужен этот бас? Вы играете джаз?

— Мы играем дэт-металл, — вставила Рэми, доставая свой BC Rich Warlock. — И вот этому красавцу тоже нужна помощь. Бридж расшатался, строй плывет, когда я опускаю его в Drop C. И струны нужны потолще, ебаные. Чтобы рвались не сразу.

Дядя Саша перевел взгляд на острые рога Варлока.
— На таком инструменте играют только ебанутые. Или очень злые. Вы, я так понимаю, и то, и другое?

— Мы — Warlock's Curse, — сказала Рэми. — Мы только что разорвали Тверь, и теперь нам нужно, чтобы наши инструменты звучали так же зло, как мы выглядим.

Тут вперед вышла Вито. Она молча достала из рюкзака педаль двойной бочки (кардан). На ней была видна выработка на подшипниках.
— Кардан. Люфт. Нужны новые пружины и смазка. Не синтетика, а нормальная, — сказала Вито. Она говорила редко, но всегда по делу.

Дядя Саша почесал бороду.
— Так. Бас — на верстак, отстроим. Варлоку — струны Ernie Ball 12-56, и бридж подтянем, чтобы не гулял. А для твоей педали, — он кивнул Вито, — у меня есть старые немецкие пружины. Найду, не переживай.

Он посмотрел на них троих. На Рэми с ее бирюзовыми волосами и злым взглядом. На Лекс с ее идеальной осанкой и винтажным басом. На Вито с ее косой и пустыми глазами.
— Слушайте, — сказал он, откладывая паяльник. — А вы, случайно, не те самые сучки, которые в Твери на прошлой неделе устроили слэм в пабе? Мне пацаны видео скидывали. Я думал, это какой-то ебанутый монтаж. Но гляжу на ваши инструменты...

— Это были мы, — Рэми ухмыльнулась. — И мы собираемся сделать это снова. Только громче.

Дядя Саша засмеялся. Он хлопнул по стойке.
— Тогда так. Я вам все починю и настрою. Бесплатно.

— В смысле? — Лекс вскинула бровь.

— В смысле, что я в этом городе двадцать лет держу эту мастерскую. И я вижу, когда приходят настоящие ебанутые. Вы — настоящие. А за настоящий звук я денег не беру. Вместо этого, — он достал из-под стойки четыре бокала и открыл краник с крафтовым пивом, — вы сейчас выпьете со мной, расскажете, как вы вообще до такой жизни дошли, и обещаете, что когда станете звездами, приедете сюда с концертом.

Рэми, Лекс и Вито переглянулись.

— Договорились, — сказала Рэми, беря бокал.

Они просидели в этом баре еще три часа. Дядя Саша колдовал над их инструментами, травил байки о турах 90-х, а девочки пили пиво, слушали и чувствовали, что наконец-то нашли место, где их не считают сумасшедшими. Здесь их понимали. Здесь жила та же самая ебаная музыка.

Пиво лилось рекой. Дядя Саша оказался тем самым мужиком, который мог говорить о гитарах часами, не переставая при этом пить и паять провода. Он поставил бас Лекс на верстак, снял накладку и начал колдовать над анкером.

— Ну, давай, рассказывай, — сказал он, не отрываясь от работы. — Что там у вас в Твери-то было? Пацаны говорят, вы там чуть ли не половину зала уложили.

Рэми сделала большой глоток пива и ухмыльнулась, вытирая пену с губы.
— Да хули там рассказывать. Приехали, а там паб — ебаный сарай. Пол липкий, воняет перегаром и старым жиром. Зал сидит, пиво хлещет, на нас ноль внимания. Мы выходим. Вито за установку, Лекс с басом, я с Варлоком. И я такая: «Здорово, уебки. Сейчас вам будет пиздец».

— И что? — Саша повернул ключ, подтягивая анкер.

— А то, — вступила Лекс, наблюдая за его руками. — Первые две песни они просто смотрели на нас как на ебанутых. Мол, что за три сучки вылезли, где мужики? А потом Рэми как врубила рифф на «Hellhole», Вито как дала по бочке... У них пиво из рук повылетало.

— Я просто бью так, как чувствую, — тихо сказала Вито, сидя на высоком стуле с бокалом. — Если зал спит, значит, надо бить сильнее.

— Там не просто слэм начался, — Рэми заржала. — Там какой-то бородатый мужик в косухе полез на сцену, чтобы хедбэнгить! Я думала, он мне гитару снесет. Пришлось его локтем отодвинуть. Но зато, блять, когда мы закончили, они орали так, что у меня заложило уши. Это был кайф.

Саша засмеялся, вытирая руки о тряпку.
— А вы, значит, все такие разные. Ты, — он кивнул Рэми, — из Италии, судя по акценту. Ты, — он посмотрел на Лекс, — явно не из простых, раз такие термины знаешь и руки у тебя не рабочие. А ты? — он посмотрел на Вито.

— Москва, — сказала Вито, не меняя выражения лица.

— И как вас, таких разных, вообще угораздило? — Саша отложил бас и взял Варлок Рэми, начиная возиться с бриджем.

— Случайно, — сказала Рэми. — Я искала барабанщика. Долго искала. А потом увидела Вито в Рио. Она ебашила так, что я поняла — вот он, мой молот.
— А я не хотела сначала, — добавила Вито. — Думала, она слишком громкая.
— А потом сама позвонила, — Рэми подмигнула ей.
— А Лекс мы нашли в Исландии, на парапете, — продолжила Рэми. — Она сидела там, мерзла и играла Drowning Pool.

Саша покачал головой.
— Исландия, Рио... А теперь вы в Самаре, пьете пиво в моем баре и чините инструменты. Ебанутая у вас жизнь, девчонки.

— А то, — Рэми подняла бокал. — За ебанутую жизнь.

Они выпили. Саша настроил бридж, поставил новые струны и отдал гитару Рэми.
— Держи. Звучит как надо. Теперь порвете кого угодно.

— Слушай, Саш, — Рэми взяла гитару, провела по струнам, проверяя звук. — А ты знаешь тут кого-нибудь, кто может нам записать трек? Нам нужен звук, а не ебаная попса. Мы хотим грязь, мощь и чтобы кишки выворачивало.

Саша почесал затылок.
— Есть тут один тип. Артем. Держит студию на окраине. Нормальный мужик, но у него пунктик — он любит все вылизывать. Может начать вставлять синтезаторы, делать «современное звучание». Он думает, что понимает в тяжелой музыке, но иногда его заносит не туда. Если вы сможете его осадить — он запишет вам хоть дэт-металл, хоть блэк.

— Осадить? — Лекс усмехнулась. — Да мы его сами к микрофону привяжем, если он начнет пихать в наш трек ебаную электронику.

— Тогда завтра с утра скину адрес, — сказал Саша. — Идите, отдыхайте. Вам еще фургон чинить.

Студия «Резонанс». На следующий день.

Студия Артема находилась в подвале старого завода. Внутри пахло пылью и кофе. Артем — худой парень с длинными волосами и в очках — встретил их приветливо, но как только они начали играть, его лицо изменилось.

Он сидел за пультом, крутил ручки и хмурился.
— Девчонки, — сказал он после того, как они сыграли «Cenere». — Это жесть, конечно. Но я слышу тут потенциал. Давайте я добавлю немного синтов на бэкграунд, сделаю бит более современным. И голос можно обработать, чтобы он звучал не так сыро. Ну, вы понимаете, чтобы это звучало как... как электронный металл? Сейчас это в тренде.

Рэми замерла. Она медленно сняла гитару с плеча, подошла к пульту и наклонилась к Артему.
— Слышь, — сказала она тихо, но в ее голосе был слышен тот самый ебанутый рык. — Ты сейчас, блять, что сказал? Электронный металл? Ты хочешь из нас сделать ебаную попсу с гитарами?

— Ну, я не так выразился, — Артем попытался отшутиться. — Просто хочу, чтобы звук был чистым и современным.

— Современным? — Лекс подошла с другой стороны. — Слушай сюда. Мы играем на винтажном басу, через ламповый усилитель, с грязным перегрузом. Мы записываем живой звук, а не ебаную матрицу. Если ты вставишь сюда свои синты, это убьет всю атмосферу.

— А я вообще не понимаю, о чем ты, — добавила Вито, сжимая палочки. — Мой ритм не нуждается в обработке.

Артем сглотнул, понимая, что попал в окружение трех ебанутых сучек.
— Ладно, ладно! — он поднял руки. — Записываем как есть. Грязно, сыро и без синтов. Только не бейте.

Рэми ухмыльнулась.
— Вот и отлично. А теперь, блять, нажми на record.

Глава 9: Вирус, Скандал и Легенда.

Трек, который они записали с Артемом, назывался «Cenere». Он длился четыре минуты и двадцать секунд. В нем не было ни капли синтетики, ни единого электронного бита. Только грязный, перегруженный бас Лекс, молот Вито, безумный визг Варлока и рычащий, полный боли и ярости голос Рэми.

Артем выложил запись на свой канал в Telegram. Сначала ничего не произошло. Потом трек попал в какой-то крупный паблик, посвященный тяжелой музыке. А через два дня начался ебаный апокалипсис.

Видео с их выступлением в Твери (тот момент, где Рэми чуть не снесла гитарой мужика в косухе) кто-то склеил с аудиодорожкой «Cenere». И этот ролик полетел по сети со скоростью лесного пожара.
Под ним были тысячи комментариев: «Это что за ебанутые бабы?», «Я не знал, что дэт-металл может так качать», «Рэми, ты сучка, я тебя люблю!».

Их логотип — острые шипы с пентаграммой — начал появляться на аватарках у подростков. Их цитировали. Их обсуждали.
Вскоре им на почту пришло письмо от организаторов крупного летнего фестиваля. Не того пафосного, куда приезжают поп-звезды, а настоящего рок-фестиваля, где было пять сцен.

— Они ставят нас на сцену «Андеграунд», — сказала Лекс, читая письмо на экране телефона, пока они ехали в фургоне. — В воскресенье, в 14:00.

— В два часа дня? — Рэми вырвала у нее телефон. — Это же ебаный слот, когда все либо срут, либо жрут шаурму! А кто на главной сцене в это время?

— Группа «Розовый Блеск», — Лекс поморщилась. — Какие-то поп-рокеры с сопливыми песнями.

— Охуеть, — Рэми откинулась на спинку сиденья. — Значит, мы будем играть для десяти пьяных панков, пока на главной сцене будет веселиться двадцать тысяч человек?

— Ну, мы можем отказаться, — сказала Вито.

— Нихуя, — Рэми ухмыльнулась, и в ее глазах загорелся тот самый ебанутый огонь. — Мы не откажемся. Мы пойдем туда и устроим такой пиздец, что они нас запомнят.

Фестиваль. Сцена «Андеграунд».

Их сцена представляла собой настил из деревянных поддонов, накрытый брезентом. Аппаратура была старой, а звук — отвратительным. Напротив, в ста метрах, гремела главная сцена. «Розовый Блеск» пели какую-то ебаную попсу, и двадцать тысяч человек подпевали им, размахивая руками.

— Смотрите на них, — прошипела Лекс, настраивая бас. — Они даже не знают, что такое настоящая музыка.

— Сейчас узнают, — сказала Вито, усаживаясь за свою установку.

Рэми вышла на край сцены. Перед ними стояло человек двести — в основном местные металлисты, которые пришли сюда, чтобы переждать попсу.
Рэми поднесла микрофон к губам.

— Знаете, почему мы на этой ебаной сцене, а они там? — она указала рукой в сторону главной сцены. — Потому что они играют музыку для тех, кто жрет хот-доги. А мы играем музыку для тех, у кого есть яйца.

Толпа заревела.

Они ударили по струнам. И это был ебаный шторм.
Вито выбивала такой ритм, что казалось, будто поддоны сейчас развалятся. Лекс давила на бас с такой силой, что у нее лопнула струна на середине трека (она просто продолжила играть на трех, даже не сбившись). А Рэми... Рэми орала так, что ее голос перекрывал даже мощные колонки главной сцены.

Их звук шел вразрез с этим фестивалем. Это была не просто музыка. Это был ебаный протест.

На середине сета Рэми подошла к самому краю сцены, посмотрела на толпу, а потом подняла свой Варлок и со всей дури ударила им по усилителю. Усилитель заискрился и сдох.
— Вы хотите знать, что такое рок?! — заорала Рэми в тишину. — Это не про красивые сцены! Это про то, чтобы рвать жопы! Мы — Warlock's Curse! И мы, блять, ни перед кем не прогибаемся!

Звукорежиссер отрубил им звук. Но Вито продолжала бить в барабаны. Лекс играла на неподключенном басу. А Рэми орала без микрофона. И двести человек, которые стояли перед ними, начали слэмить.

Видео, которое изменило всё.

Этот момент снял какой-то парень с первого ряда. Видео (как они ломают аппаратуру, как их отключают, и как они продолжают играть в тишине) выложили на YouTube. Название было: «Warlock's Curse уничтожили фестиваль».

За неделю видео набрало миллион просмотров. На них обрушилась волна хейта от фанатов «Розового Блеска», но одновременно с этим — волна обожания от тех, кто устал от стерильной музыки.

Звонок от Легенды.

Они сидели в фургоне, когда Рэми позвонил незнакомый номер. Она хотела сбросить, но что-то ее остановило.

— Алло?
— Это Ромина? — голос в трубке был хриплый, прокуренный, с той самой старой интонацией, которую не спутаешь ни с чем.
— Допустим. А кто это?
— Меня зовут Александр Юрасов.

Рэми замерла. Она знала это имя. Александр Юрасов был легендой. В 90-х он продюсировал «Черный Обелиск», работал с кучей тяжелых групп, которые сейчас слушают как классику. Он был тем самым человеком, который создавал русский тяжелый звук в те ебанутые времена, когда за это можно было и по ебалу получить.

— Я видел ваше видео из Самары, — сказал Юрасов. — Где вы убили усилитель. Я тридцать лет в этой индустрии. Я видел, как группы ломаются, как они продаются за бабки, как из них делают попсу. Но то, что вы сделали на этой сцене... это ебаный панк. Настоящий. Это то, чего не хватает этому гребаному миру.

— И что вы хотите? — спросила Рэми, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она сжала телефон так, что побелели костяшки.

— Я хочу записать ваш альбом, — сказал Юрасов. — Не в подвале. В нормальной студии. С нормальным звуком. Но с одним условием: вы не будете менять свой стиль. Вы останетесь такими же ебанутыми. Никаких синтов, никаких продюсерских соплей. Только грязь, злость и ваш звук.

Рэми переглянулась с Лекс и Вито. Лекс сидела с открытым ртом, потому что она тоже знала это имя. Вито просто кивнула.

— Мы согласны, — сказала Рэми. — Но у нас тоже есть условие. Вы не будете лезть в наши песни. Мы играем то, что хотим.

Юрасов засмеялся. Хрипло, как старый рокер.
— Договорились, сучка. Я скину адрес студии. Приезжайте в Москву. И не опаздывайте.

Финал. Масштаб.

Прошло полгода.
Огромный стадион. Тысячи людей. Свет софитов выхватывает из темноты огромный логотип Warlock's Curse.
Рэми стоит в центре сцены с Варлоком. Она больше не в фургоне. Она на вершине.
Она смотрит в зал, поднимает руку, и толпа замирает.

— Мы — Проклятие Чернокнижника, — говорит она в микрофон. — И мы здесь, чтобы вы запомнили этот день.

Она ударяет по струнам. Вито врубает ритм. Лекс давит на бас. И звук, тот самый грязный, ебанутый, злой звук, разносится над стадионом.

Глава 10: Уровень жизни.

Первый по-настоящему большой чек от Юрасова пришел через месяц после релиза альбома. Рэми открыла приложение на телефоне, посмотрела на сумму и молча протянула телефон Лекс. Лекс посмотрела, выдохнула, взяла свой стакан с виски и залпом его опустошила. Вито просто подняла бровь, увидев количество нулей, и сказала: «Наконец-то».

Они съехали из съемного гаража в тот же день.

Теперь они жили в огромном лофте на Красном Октябре. Кирпичные стены, панорамные окна с видом на Москву-реку, высокие потолки, где звук Варлока разлетался с таким эхом, что у соседей, наверное, дрожали стекла. Лекс затащила в лофт кофемашину за триста тысяч, потому что «пить эту ебаную растворимую бурду я больше не намерена». Вито оборудовала себе отдельную звукоизолированную комнату, где стояла ее Pearl, и могла выбивать бласт-биты хоть в три часа ночи. А Рэми просто наслаждалась тем, что может валяться на огромном кожаном диване, пить дорогое пиво прямо из бутылки и ни перед кем не отчитываться.

Но главное, что они сделали — это избавились от того самого ебанутого Volkswagen Transporter, который спас их на трассе, но продолжал сыпаться. Они продали его какому-то студенту за символические деньги, и Рэми даже перекрестила его на прощание.

Реклама.
Деньги текли рекой не только от концертов. Юрасов, будучи матерым продюсером, сразу устроил им несколько жирных контрактов.
Лекс подписала договор с Fender на рекламу их винтажной серии басов. Съемки проходили в пафосной студии. Режиссер, весь такой из себя, попросил ее: «Алессандра, а можно вы улыбнетесь в камеру? Ну, знаете, чтобы показать, что тяжелая музыка — это тоже весело».
Лекс посмотрела на него своим холодным взглядом, поправила винтажный Precision на плече и сказала:
— Я не улыбаюсь, когда играю. Я ебашу. Если вам нужна улыбка — наймите поп-звезду.
И она выдала такой жирный, грязный рифф, что у всей съемочной группы отвалилась челюсть. Ролик потом порвал интернет.
Рэми снялась в рекламе энергетика. Она влетала в кадр на скейте, орала в камеру, а потом разбивала банку энергетика об свою гитару. Это было грязно, зло и идеально. Вито же просто сидела в рекламе спортивного питания на фоне своей черной установки, молчала, а потом дала по тарелкам так, что у оператора дернулась камера. Никаких слов от нее не потребовалось.

Идеальная машина.
Спустя неделю после получения гонорара за рекламу они приехали в тюнинг-ателье на окраине Москвы. Владелец, мужик с татуировками на все руки, провел их в ангар.
Там стоял он. Mercedes-Benz Sprinter в глубоком матово-черном цвете, с расширенной колесной базой и высокой крышей.

— Это не просто фургон, — сказал мужик, открывая раздвижную дверь. — Это ебаный передвижной дом.

Внутри пахло новой кожей и дорогим деревом. Рэми залетела внутрь первой. Вместо офисных кресел там был огромный угловой диван, обитый черной тканью, на котором можно было спать вповалку. Напротив дивана висела огромная плазма с подключенной PS5 и колонками. Рядом — мини-бар и холодильник.
— О, блядь! — Рэми открыла холодильник, забитый пивом и энергетиками. — Вот это я понимаю, кайф!

Лекс зашла следом, оценивающе проводя рукой по столешнице.
— А кофемашина здесь есть? — спросила она.
— Вон там, — мужик показал на встроенную кофемашину. — И душ вон в той кабинке. С горячей водой. И биотуалет.
— Душ? — Лекс ухмыльнулась. — После концертов, когда вся в поту и грязи, это ебаный рай.

Вито прошла мимо них прямо в грузовой отсек. Там были специальные крепления для барабанов, обшитые звукоизоляционным материалом. Она погладила черный пластик своей установки, которую они привезли с собой для проверки, и кивнула:
— Здесь мой молот не будет греметь. Идеально.

Они заплатили. Не торгуясь.
И вот, когда ключи оказались в руках Рэми, они втроем завалились на этот огромный диван. На улице уже темнело. За окнами ателье горели огни Москвы.
Рэми достала из холодильника три бутылки пива, открыла их и раздала девочкам.
— За нас, — сказала она. — За то, что мы больше никогда не будем спать на ебаных матрасах в старом фургоне.
— За нас, — ответила Лекс, отхлебывая пиво.
Вито молча чокнулась своей бутылкой.

Рэми взяла пульт, включила плазму и запустила какую-то ебанутую гонку на PS5. Никто никуда не ехал. Впервые за долгое время им не нужно было спешить на концерт, не нужно было чинить генератор и не нужно было думать о деньгах. Они просто сидели в своей новой, ебануто кайфовой машине, играли в приставку, пили пиво и наслаждались тишиной.

— Знаешь, — сказала Лекс, глядя на экран. — А ведь мы это сделали.
— Ага, — Рэми ухмыльнулась. — И это только начало, сучки.

Глава 11: Пентхаус, пицца и рок-н-ролл.

Интервью проходило не в стерильной студии, а в огромном пентхаусе Warlock's Curse на верхушке одной из московских высоток. Панорамные окна выходили на ночной город, который светился миллионами огней. Внутри пахло дорогим табаком, крепким алкоголем и... ебаной пиццей.

На огромном кожаном диване, закинув ноги на стеклянный журнальный столик, сидела Рэми. Она была в рваных джинсах и футболке, держала в одной руке кусок пиццы с ананасами, а в другой — банку крафтового пива.

Рядом, элегантно поджав ноги, сидела Лекс. На ней была шелковая черная рубашка, расстегнутая на пару пуговиц. Она пила красное вино из бокала и с легким презрением смотрела на то, как Рэми крошит тесто на диван.

Вито устроилась в кресле в углу, закинув ногу на подлокотник. На ней был её неизменный черный кроп-топ с огромным черепом, открывающий бледный живот с пирсингом, и тяжелые армейские ботинки. На коленях она крутила свои барабанные палочки, сбивая ими невидимый ритм. Перед ней на столике стояла большая черная кружка с зеленым чаем, от которой шел легкий пар. Она медленно потягивала его, не сводя с журналиста своего пустого, тяжелого взгляда — как удав, гипнотизирующий кролика перед тем, как его сожрать.

Журналист — мужик лет сорока по имени Дмитрий, который явно готовился к жесткому разговору — сидел напротив и нервно теребил диктофон.

— Итак, — начал Дмитрий, — Warlock's Curse. Вы на вершине. У вас стадионы, контракты с Fender, ваш кастомный Mercedes Sprinter, о котором пишут в журналах. Но скажите честно, как изменилась ваша жизнь после того, как бабки потекли рекой?

Рэми откусила кусок пиццы, прожевала и ухмыльнулась.
— Знаешь, что самое охуенное? Я больше не думаю о том, хватит ли мне денег на новые струны. — Она показала пальцем на Варлок, стоящий на подставке. — Раньше я играла на одних и тех же струнах, пока они не начинали ржаветь. А теперь у меня их ебаный склад. Могу менять хоть каждый день. И еще. Я могу заказать пиццу в три часа ночи, и мне насрать, сколько она стоит.

— А как насчет вас, Лекс? — Дмитрий перевел взгляд на басистку. — Вы ведь из богатой семьи. Для вас деньги — это не новость.

Лекс сделала глоток вина, поставила бокал и улыбнулась — холодно, но по-настоящему.
— Это не новость, — согласилась она. — Но это мои деньги. Заработанные мной. Когда я жила с родителями, я была Алессандрой, дочерью великого мастера. А теперь я — Лекс, басистка Warlock's Curse, которая может купить себе винтажный Fender 1962 года, даже не глядя на ценник. И это ебаное чувство свободы не сравнится ни с чем.

— А что насчет тебя, Вито? — Дмитрий посмотрел на барабанщицу.

Вито поставила чашку с чаем. Все замерли.
— Мне насрать на бабки, — сказала она ровным голосом. — Мне важно, чтобы моя установка стояла идеально. Чтобы пластики были новыми. Чтобы кардан не скрипел. И чтобы никто не трогал мои палочки. — Она сделала паузу. — Но я купила себе ебаную звукоизолированную комнату в лофте, где могу долбить в барабаны в четыре утра, и никто не вызовет полицию. Это дорогого стоит.

— Вы упомянули Sprinter, — Дмитрий снова глянул в блокнот. — Тот самый, с плазмой и душем. Вы правда в нем живете?

— Не живем, но проводим много времени, — ответила Рэми. — Когда мы ездим на фестивали, это наш ебаный дом на колесах. Мы там играем в приставку, жрем пиццу, Лекс варит свой кофе, а Вито спит на матрасе с таким лицом, будто видит десятый сон. Кстати, — она повернулась к Лекс, — ты так и не научилась мыть за собой чашку.

— Я не мою чашки, — парировала Лекс. — Я оставляю их для прислуги.

— У нас нет, блять, прислуги! — засмеялась Рэми.

— Скоро будет. — невозмутимо ответила Лекс.

Рэми закатила глаза, отложила кусок пиццы и вдруг хлопнула себя по лбу, будто что-то вспомнила.
— Слушай, а ведь мы совсем забыли про одного мужика, — она повернулась к журналисту. — Ты спрашиваешь про наш путь. Так вот, когда у нас не было ни гроша за душой, и наш фургон сдох на трассе, мы заехали в Самару. Там есть мужик, дядя Саша. У него «Гитар Бар».
— Он отремонтировал нам инструменты, — подхватила Лекс, отставляя бокал. — И отказался брать деньги. Сказал, что за настоящий ебанутый звук он денег не берет.
Рэми ухмыльнулась и посмотрела прямо в камеру.
— Так вот, Саш. Если ты это смотришь. Я знаю, что мы перевели тебе деньги на новый усилок и ремонт. Не спорь. Ты заслужил. Спасибо, что поверил в трех сучек, когда они были никем.

— А как у вас обстоят дела с личной жизнью? — Дмитрий рискнул задать скользкий вопрос. — Вы — три красивые, молодые, богатые женщины. Весь мир у ваших ног. Как на это реагируют мужчины?

Рэми заржала так, что чуть не подавилась пивом.
— О, блять, — сказала она. — С этим всё ебануто сложно. Раньше я могла просто подойти к парню в баре, и мы шли трахаться. А теперь, когда я захожу в бар, все либо хотят у меня автограф, либо боятся ко мне подойти. Или, что хуже, хотят трахнуть «рок-звезду». А не меня. Поэтому я предпочитаю тех, кто не знает, кто я такая.

— А как же ты с ними знакомишься? — Дмитрий поднял бровь.

— Я снимаюсь в рекламе, — усмехнулась Рэми. — Но это хуйня. Я просто выхожу в клуб, выбираю самого адекватного мужика, и говорю: «Привет. Я Рэми. Пойдем». И если он не знает, кто я такая — он проходит тест. Если знает — идет нахуй.

— А вы, Лекс? — Дмитрий перевел взгляд на басистку. — У вас, наверное, много поклонников.

— Много, — кивнула Лекс. — Но они все идут нахуй. Мне не нужны те, кто смотрит на меня как на трофей. Мне нужны те, кто смотрит на меня как на человека. — Она отпила вина. — И, честно говоря, сейчас у меня в жизни только два любовника. Мой Precision и мой тур-вэн. Мне этого достаточно.

— А ты, Вито? — Дмитрий посмотрел на барабанщицу.

Вито молчала. Она смотрела в окно. А потом сказала:
— Секс — это как удар по барабанам. Ты либо попадаешь в ритм, либо нет. — Она перевела взгляд на Дмитрия. — Если попадаешь, это может быть ебаный кайф. Если нет — ты просто устаешь. Я не трачу время на тех, кто не попадает.

— А как насчет ревности внутри группы? — Дмитрий не унимался. — Вы же живете вместе.

— Ревности нет, — сказала Рэми. — Мы не лесбиянки, блять. Мы — сестры по оружию. Мы можем подраться из-за пиццы, но если кто-то тронет Лекс или Вито — я его нахуй порву. И они за меня тоже.

— А что насчет ваших родителей? — Дмитрий перешел к более серьезной теме. — Они гордятся вами?

Рэми помрачнела. Она поставила банку с пивом.
— Они смотрели то интервью, где я вырезала их имена на гитаре. — Она взяла свой Варлок, провела пальцем по нацарапанным буквам «Mamma e Papà». — Они позвонили мне. Мама плакала. Сказала, что гордится мной. И знаешь что? Это ебаное чувство, когда ты понимаешь, что ты все-таки не зря сожгла мосты.

Лекс кивнула.
— Мой отец тоже посмотрел наш концерт. Он не звонил. Но он написал мне сообщение. Всего одно слово: «Brava». И этого достаточно. — Она улыбнулась. — Я знаю, что он никогда не скажет этого вслух, но он гордится мной. И это ебаный кайф.

Дмитрий перевел взгляд на Вито.
— А что насчет вас, Вито? Ваши родители... они знают о вашем успехе?

В комнате резко стало тихо. Даже шум ночного города за панорамными окнами будто приглох.

Вито замерла. Она не смотрела на Дмитрия. Она смотрела в одну точку на журнальном столике, где стояла ее чашка с остывшим чаем. Ее лицо оставалось каменным, но пальцы, сжимавшие подлокотник кресла, побелели. В воздухе повисло тяжелое, густое напряжение. Это была не просто ее обычная молчаливость. Это была ебаная ледяная стена, которая мгновенно выросла вокруг нее.

Дмитрий, почувствовав, что зашел на минное поле, нервно сглотнул и решил не давить.
— Ладно, я понимаю, это, наверное, слишком личный вопрос. Не будем...

— Знаешь что, Дим, — вдруг резко перебила его Рэми. Она отложила кусок пиццы, вытерла руки о джинсы и, не обращая внимания на журналиста, пересела на подлокотник кресла Вито. — Ты прав. Это слишком личный вопрос.

Рэми бесцеремонно, но крепко обхватила Вито за плечи, притягивая к себе. Вито вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась.

— Смотри сюда, — Рэми заглянула ей в глаза, и в ее голосе не было привычной агрессии, только глухая, железная уверенность. — У тебя там, в прошлом, остались какие-то уебки, которые не смогли тебя понять? Похуй на них. Серьезно, Вито. Насрать. Теперь мы твоя ебаная семья. Слышишь?

Лекс, до этого сидевшая с бокалом вина, молча поставила его на стол. Она подошла к креслу с другой стороны и, сохраняя свою аристократическую грацию, положила свою руку на колено Вито.

— Мы не кровные родственники, — сказала Лекс тихо, но твердо. — Но мы связаны тем, что никто другой не выдержит. Мы провели вместе ночи в ебаном фургоне, мы делили последнюю бутылку воды и играли на одной сцене. Ты — наша сестра. И ты больше не одна.

Вито медленно перевела взгляд с Рэми на Лекс. Ее каменная маска начала трескаться. В этих холодных, пустых глазах впервые за долгое время промелькнула такая дикая, неприкрытая уязвимость, что Рэми невольно сжала ее плечо сильнее.

— Хватит мрачнеть, слышишь? — Рэми ухмыльнулась, пытаясь разрядить обстановку, но ее глаза оставались серьезными. — Мы же Warlock's Curse. Мы здесь, чтобы рвать этот ебаный мир. А для этого нам нужны все твои силы. Так что если твоя семья была хуевой — забудь. Теперь твоя семья — это мы. И мы не дадим тебя в обиду. Никому.

Вито долго молчала. Она смотрела на них, и было видно, как внутри нее что-то ломается и собирается заново. А потом она сделала то, чего от нее не ожидал никто. Она медленно наклонилась и уткнулась лбом в плечо Рэми. Просто, без слов. Это было ее ебаное признание.

Рэми обняла ее крепче, а Лекс, усмехнувшись, погладила Вито по спине.

Дмитрий сидел с открытым ртом, судорожно сжимая диктофон. Он понял, что только что стал свидетелем не просто интервью, а ебаного акта абсолютного доверия и сестринства.

— Ладно, — сказала Вито, поднимая голову и возвращая себе привычный невозмутимый вид, хотя ее голос все еще слегка дрожал. — Хватит слюни распускать. Наливай.

Рэми заржала и, схватив бутылку вина, начала разливать его по бокалам.

— Вот это по-нашему! — заявила она.

Атмосфера в комнате снова стала легкой, но теперь в ней появилось что-то новое. Что-то, что делало их не просто группой, а единым, ебанутым организмом.

— Последний вопрос, — сказал он. — Что дальше? Вы на вершине. Куда вы пойдете?

Рэми снова взяла свой Варлок. Она провела пальцами по грифу.
— Мы будем играть, — сказала она. — Мы будем ебашить до тех пор, пока у нас есть руки и голос. Мы запишем новый альбом. Поедем в тур. И мы никогда, слышишь, никогда не будем играть то, что от нас хотят услышать. Мы будем играть то, что чувствуем. И если кому-то это не нравится — пусть идут нахуй.

Она подняла гитару и ударила по струнам. Лекс и Вито переглянулись, ухмыльнулись и тоже взяли инструменты. Они заиграли прямо в пентхаусе, перекрывая шум города. Пицца была забыта, вино пролилось на диван, а журналист сидел с открытым ртом, понимая, что он только что стал свидетелем ебаной легенды.